Роберт Классон и Мотовиловы

Биографические очерки

Публикуется впервые

Продолжение, начало в №№ 4–6, 8–10

Глава 3. Марксизм проник в Технологический

К сожалению Р.Э. Классон не оставил живых воспоминаний о том, как он оценивал свою «революционную деятельность» в студенческие годы. Анкета, заполненная им в 1925-м, это лишь протокольное изложение таковой деятельности, не более того.

В 1886-м студенты, в т.ч. Технологического, и молодые рабочие решили отметить четверть века со дня смерти публициста и революционного демократа Н.А. Добролюбова: отслужить панихиду, возложить венки на могилу. Процессия собрала полторы тысячи человек, ее разогнала полиция, а среди арестованных оказалось пять студентов-технологов.

В 1889-м в Петербурге хоронили писателя М.Е. Салтыкова-Щедрина. За гробом шли студенты, курсистки, гимназисты, учителя, молодые рабочие. Вокруг было много вооруженных полицейских, а у ворот по пути шествия стояли дворники (которые при царском и большевистском режимах обычно являлись полицейскими/милицейскими осведомителями). Но процессию с гробом власти разгонять не решились, поэтому она благополучно добралась до Волкова кладбища. Здесь люди выступали с речами и стихами.

В 1891-м, как упоминалось, в яркую политическую демонстрацию студентов и рабочих вылились похороны Н.В. Шелгунова. Как свидетельствуют материалы Департамента полиции МВД, похороны Н.В. Шелгунова вылились в стычку между полицией и толпой. Стычка имела весьма тяжелые последствия для ряда участников и даже для некоторых лиц, не участвовавших в похоронах. Ряд студентов был исключен из учебных заведений и выслан, причем двадцать один из них — без права поступления в другие учебные заведения, были высланы также несколько рабочих, гимназистов и писателей.

Обратимся к воззванию «15 Апреля 1891 г. [прошли похороны Н.В. Шелгунова]», которое его авторы пытались разослать по 24 адресам по всей России (но оно было перехвачено на петербургском почтамте): «Все мы, русские, лишены всякой возможности проявлять свои симпатии уважаемым деятелям печатного слова при их жизни. Похороны давно уже сделались единственным моментом, когда читатели публично чтут своих учителей, публично выражают свою солидарность с их идеалами и тем оказывают нравственную поддержку живым деятелям. В лице Шелгунова русское общество потеряло одного из последних «шестидесятников», так много сделавших в области общественного самосознания. Не мудрено, что тысячная толпа, провожавшая гроб Николая Васильевича, захотела возможно нагляднее выразить к нему свои симпатии: студенты и литераторы, вынесшие гроб из квартиры, хотели было нести его на руках до могилы. Но тут полиция учинила нечто невероятное: она набросилась на гроб и стала его вырывать из рук. Толпа, возмутившаяся этим нахальным изуверством полиции, настаивала, чтобы полицейские ушли прочь, чтоб «они не смели осквернять гроб своим прикосновением». Но энергия полиции лишь усиливалась, и тело покойного чуть не вываливалось из гроба. Боясь подобного поругания над трупом, Н.К. Михайловский и другие литераторы, бывшие у гроба, убедили толпу уступить полиции и поставить гроб на погребальную колесницу.

Прогнанные от гроба, возмущенные диким насилием, лишенные возможности несением гроба почтить память Николая Васильевича, студенты решили нести [на руках] венки, возложенные на гроб покойного. Произошло новое замешательство: полиция, увлеченная первой победой, набросилась на державших венки и стала их отбирать. Но толпа, не менее студентов возмущенная поведением полиции, настояла на том, чтобы нести венки, оттеснила полицию, и процессия с торжественным пением «Святый Боже» двинулась к кладбищу. Полиция пыталась было запретить и пение, но это оказалось выше ее сил. И два хора, в несколько сот человек, не умолкая попеременно пели, сливаясь иногда в один общий, величественный хор.

Новое столкновение произошло через несколько шагов от квартиры покойного, когда процессия дошла до угла Воскресенского проспекта и Кирочной улицы. Полиция требовала, чтобы тело везли по Знаменской и Лиговке, по менее людным улицам, — толпа желала повернуть на Кирочную, пройти по Литейному и Невскому проспектам. Три раза направлялись то в ту, то в другую сторону, и только энергичная настойчивость наэлектризованной и возмущенной толпы вырешила дело.

Не доходя нескольких сажен до Волкова кладбища, гроб был снят с колесницы и внесен в церковную ограду на руках студентов и рабочих. На кладбище порядок не нарушался; сказано было несколько речей, довольно бледных по содержанию, и публика мирно разошлась по домам».

Р.Э. Классон и его друг Я.П. Коробко, конечно же, были на похоронах Н.В. Шелгунова (хотя, скорее всего, и не участвовали в стычках с полицией), и вся эта вакханалия крепко запала им в душу.

После перехвата конвертов с воззванием «15 Апреля 1891 г.» на петербургском почтамте Департамент полиции немедленно завел дело, которое длилось не один год. В воззвании было немало острых слов, задевавших «честь и достоинство» тогдашних властей, например, такие (по поводу исключения из учебных заведений и высылки из Петербурга): «Что же это за дикая расправа? И за что высылают? За что выбрасывают на улицу столько молодежи? За что лишают ее возможности кончить курс, получить развитие, знание, без которых нельзя полезно приложить свои силы? За что лишают родины честных работников? Зачем деморализуют все общество, запугивая малейшие проявления его симпатий и идеалов? Та крайняя правительственная опека, под которой живет каждый русский, кладет свою мертвящую руку не только на поступки, но и на чувства: она требует, чтобы справлялись и о том, что можно любить, и что должно ненавидеть! Кто дал правительству право убивать Россию, заглушая в ней все честное, идейное, живое и тем давать еще больший простор общественному индифферентизму и произволу?

Из года в год повторяется подобная расправа, из года в год разбиваются десятки и сотни молодых жизней, выкинутых за борт, гонимых отовсюду! Из года в год систематически правительство само создает кадры недовольных, само расшатывает свое основание. Расходившееся своеволие не знает предела, прикрывает произвол «общим благом». Пусть же горячая вера, которою был так полон недавно умерший писатель, — вера в то, что ни единая жертва произвола, ни единая слеза не могут пройти бесследно; что избранный правительством путь, облитый кровью, усеянный трупами, не может быть долог; пусть эта горячая вера поддержит всех честных людей, уже давно отвернувшихся от своего правительства! Чем более будет жертв, тем смелее и громче будут проклятия, тем ближе день, когда русские люди потребуют ответа от своих вчерашних палачей.

А сегодня этим палачам все-таки не следует забывать, что можно на штыки опираться, сидеть же на них — рискованно!!».

Продолжение следует