Глава 4. Везение инженера Роберта Классона

 Глава 4. Везение инженера Роберта Классона

(Полная версия)

 

В этой главе мы покажем, как нашему герою исключительно повезло, когда он «оказался в нужном месте в нужный час» — во Франкфурте-на-Майне в 1891-м.

Вернувшись из Германии и испытав сильное эмоциональное потрясение на допросах в Жандармском управлении в Петербурге, Р.Э. Классон пошел не по тропе революционера, а — инженера-электротехника. Как весьма увлекающийся человек Роберт Классон мог повторить трагическую судьбу своего соученика и товарища по Петербургскому технологическому институту Михаила Ивановича Бруснева, который был организатором и руководителем «Московского революционного кружка» — одной из первых российских социал-демократических групп. М.И. Бруснев отбыл четыре года тюремного заключения и восемь лет ссылки в Верхоянске, с 1907-го отошел от политической деятельности, ничем особенным в инженерном деле проявить себя уже не смог. В 1920-х он работал в системе Наркомвнешторга в Литве и в Париже.

Вот примерно такая же «линия жизни» была уготована и нашему герою, если бы он «увлекся революцией»…В подкрепление этого весьма смелого тезиса обратимся к уже забытым свидетельствам Алексея Михайловича Водена1: «По дороге в Швейцарию я заехал во Франкфурт-на-Майне по настойчивому приглашению Р.Э. Классона, служившего на заводе, и пробыл там с неделю. Я обязан констатировать, что я не мог не считать Р.Э. Классона наиболее дельным и вдумчивым из тех активных русских марксистов, с которыми я имел дело до сих пор. Он живо интересовался социалистической литературой — не только немецкой. Его отзывы о книгах были метки, продуманы и прочувствованы. Уже тогда, обсуждая возражения против теории концентрации капиталов и иронизируя насчет мелких двигателей, как панацеи против концентрации, он доказывал осуществимость и целесообразность использования мощных источников энергии.

К реальным перспективам для рабочего движения от достижения социал-демократией власти Р.Э. Классон уже тогда относился весьма скептически, причем этот скептицизм вытекал не только из соображений относительно трудности осуществлять социалистический строй в отдельных странах, но и из наблюдений над провинциальными социал-демократами и их образом действий не на парадных собраниях, а в повседневной практике. Относительно рабочего движения в России Р.Э. Классон выражал уверенность, что его рост в ближайшем будущем приведет к массовым вооруженным конфликтам, и с увлечением развивал свои соображения о целесообразнейшей постановке технической стороны уличных боев. Для себя он предусматривал арест вскоре после возвращения в Россию, но подчеркивал, что и в дальнейшем он удовлетворится только революционной деятельностью».

Весьма смелый взгляд в будущее: за тринадцать лет до реальных схваток московского пролетариата с жандармами и казаками, а затем и с регулярными воинскими частями, вооруженными пушками, рассуждать «о целесообразнейшей постановке технической стороны уличных боев»! Эти рассуждения остались, похоже, до сих пор не исследованными российскими историками, так же как и обстоятельства будущего поворота нашего героя от «революционной деятельности» к «чрезвычайному увлечению революционной стороной передовой техники».

Дадим здесь заодно отрывок касательно некоторых швейцарских эпизодов того времени из главки «О Плеханове» довольно живых воспоминаний С.Н. Мотовиловой, которые были опубликованы в советское время8: «Имя Плеханова я услышала впервые в 1891 году. Мы переехали из Симбирска жить в Швейцарию, в Лозанну. Плеханов жил тогда в Женеве и, насколько я помню, вместе с Верой Засулич.

Мой дядя Классон (он тогда с моей теткой жил во Франкфурте) только что окончил Технологический институт и приехал работать, очевидно, для практики, в Германию. От времени до времени Классон направлял к нам, в Лозанну, своих знакомых. В то время у нас часто бывал один его знакомый, Воден, тогда еще юноша лет двадцати с чем-то, поражавший всех своей образованностью. Этот Воден — по-моему, он был тогда марксистом — часто бывал у Плеханова и Засулич. Что он о них рассказывал, я, конечно, не помню — мне было тогда десять лет. Впечатление у меня все-таки сложилось, что и Плеханов и Засулич очень нуждались.

<…>Должно быть осенью 1891 (или 92-го года) к нам приехали тетя Соня, ее муж Классон и его друг Коробко. Классон и Коробко поехали в Женеву повидаться с Плехановым. Вернувшись в Лозанну, они с большим интересом рассказывали о Плеханове и Засулич, которые жили тогда вместе. Зачем они ездили к Плеханову? О чем с ним говорили? Этого я, конечно, понять не могла, но некоторые мелочи из их рассказов запомнила. Жили и Плеханов и Засулич очень бедно, чайных ложек у них не было, а чай размешивали одним и тем же перочинным ножом. Классона и Коробко удивило, что Засулич была уже немолодой, она им представлялась молодой девушкой, какой она была во время выстрела в Трепова.

Помню еще, что Классон сказал Плеханову: «Быть в Швейцарии и не заехать к Вам — это все равно, что быть в Женеве и не заехать в Фернэ к Вольтеру». Это сравнение Классона Плеханову, по-видимому, понравилось. Имя Вольтера мне тогда уже было известно, но тут я впервые узнала, что Вольтер жил в Фернэ возле Женевы. Поездка Классона и Коробко к Плеханову внесла большое оживление в нашу жизнь. Разговорам о ней среди взрослых не было конца. Помнится, Плеханов произвел на них сильное впечатление и очень им понравился. Классон и Коробко принадлежали к кружку петербургских марксистов, и, очевидно, им было о чем поговорить с Плехановым.

Затем Классон уехал в Петербург. Его жена, тетя Соня, очень боялась, что он будет арестован; тогда заболела их годовалая дочь, тетя оставила ее у нас в Швейцарии, а сама уехала в Петербург, так как боялась за судьбу мужа. К кружку петербургских марксистов, кроме Классона и Коробко, принадлежали Красины, Радченко, других фамилий не помню. После отъезда Классона в Петербург у нас в Лозанне несколько раз бывал Плеханов. Через маму он передавал что-то петербургским марксистам. Я Плеханова тогда не видела, он бывал у мамы днем, когда мы, дети, были в школе. Но всякий раз после его посещений мама была особенно оживлена. Плеханов маме очень нравился, казался ей очень умным, остроумным.

Мама должна была ехать в Петербург, отвезти тете Соне их дочку и одновременно передать петербургским марксистам, что говорит Плеханов по таким-то и таким-то вопросам. Тогда стоял вопрос «о рынках». Мама в этих вопросах плохо разбиралась, но из конспирации ей строго-настрого запретили что-то записывать — нужно было все запомнить и передать устно. Классоновская дочка Сонечка у нас очень хорошо поправилась, и мама привезла ее здоровенькой на Охту, где они тогда жили. Известие о мамином приезде вызвало там сенсацию среди друзей Классона, они все сошлись к нему и засыпали маму вопросами: что говорит Плеханов о том-то и о том-то? Это показывает, как высоко тогда стоял авторитет Плеханова среди наших марксистов. Мама потом вспоминала, как она старалась точно передать плехановские слова.

Уже после революции я прочла негодующую статью Плехановой (жены Плеханова) по поводу допроса в жандармском управлении Классона и Коробко, который ей попал в руки. Но разве можно принимать всерьез то, что люди говорили на допросах в жандармском управлении! Естественно, они врали, старались себя или других выгородить.

У меня этой статьи Плехановой нет сейчас в руках, читала я ее давно. Помнится, и Классон, и Коробко отвечали так, будто бы они поехали к Плеханову просто так, из любопытства, и на многое отвечали в шутливом тоне. Что же, они должны были жандармам рассказывать, зачем они ездили к Плеханову, и как глубоко его уважают? Смешно требовать, чтоб на допросах в жандармском управлении люди говорили правду! (ф. 786 отдела рукописей РГБ).

Насколько можно судить по информации Департамента полиции, в Петербурге «подпольная деятельность» Р.Э. Классона какое-то время продолжалась. Н.К. Крупская об этом периоде деятельности Р.Э. Классона вспоминала в 1926-м так: «После окончания Технологического института Роберт Эдуардович уехал за границу, во Франкфурт. Он вернулся оттуда увлеченный романтикой техники. Пожив в Германии, поработав там в качестве инженера в передовом предприятии, он ощутил революционную сторону техники, и она до чрезвычайности его увлекла. Это пребывание во Франкфурте предопределило его дальнейшую деятельность. Правда, будучи за границей, Р.Э. заезжал и в Женеву к группе «Освобождение труда», которая в то время жила страшно оторванно от России. Я помню рассказы Р.Э. о том, как тяжело жилось Плеханову, Засулич, Аксельроду, как рады они были всякому человеку, приезжавшему из России, и как очень мало кто решался заходить к ним» (сборник «Памяти Р.Э. Классона»).

За корреспонденцией Р.Э. Классона, который в 1893-м снял питерскую квартиру в доме 49 по Николаевской улице, было установлено наблюдение. И все же здесь, похоже, тоже реализовалось чрезвычайное везение в отношении нашего героя: после обыска на охтинской квартире и допросов Р.Э. и С.И. Классонов и Я.П. Коробка в Жандармском управлении, они, по-видимому, были весьма напуганы и больше не помышляли об активной «противоправительственной деятельности». В 1897-м Р.Э. Классон перешел работать в «Общество электрического освещения 1886 года» и в том же году переехал в Москву, тем самым оборвав почти все связи с петербургскими революционерами. Хотя некоторые контакты, большей частью служебные (с тем же Л.Б. Красиным), у него с ними сохранялись.

Вернемся к инженерной деятельности нашего героя. Что же произошло после того, как Р.Э. Классон окончил институт? На наш взгляд — невероятное, счастливое стечение обстоятельств, которое действительно вывело его на электротехнику, или на передовые позиции зарождавшейся в конце XIX — начале XX веков промышленной энергетики (на трехфазном токе!). Это подтверждает и сын нашего героя — Иван, говоря об исключительном везении Роберта Эдуардовича как инженера: «Отец говорил, что ему везло в работе: никогда не происходило столько аварий, и он учился на них (и называл бенефисами!). О самой большой из них — взрыве гремучего газа в помещении аккумуляторной батареи электростанции «Белый Город» в Баку — он сразу опубликовал статью в немецком техническом журнале. Вернее сказать, что ему везло и в жизни, и в работе.

Ему везло уже с детства тем, что он курил только во втором классе гимназии, но не втянулся, бросил и никогда больше не курил, что только в восьмом классе он много играл в преферанс, но потом никогда картами не интересовался, что всю жизнь любил хорошее вино и особенно пиво, но чувствовал отвращение к водке. В питье имел чувство меры, и поэтому не стал алкоголиком.

Ему повезло и в том, что он с детства, кроме русского, знал хорошо немецкий и французский языки и благодаря этому был рекомендован директором Технологического института после его окончания в 1891 г. на работу в технической конторе инженера Линдлея во Франкфурте-на-Майне, просившего направить к нему из оканчивающих институт русского инженера, который знает немецкий язык. Повезло в том, что Линдлей был англичанин и внушил Классону, что инженер обязательно должен знать и английский язык, и отец ему научился, так что с тех пор всегда читал и американские технические журналы.

Ему повезло и в том, что именно в 1891 г. и именно во Франкфурте была Международная электротехническая выставка, главным экспонатом которой стала опытная передача трехфазным током Лауфен — Франкфурт. А Классон участвовал в ее испытаниях. Она показала несомненные преимущества перед постоянным током при передаче мощности и энергии на большие расстояния. Поэтому Классон и стал далее проектировать и строить именно электростанции на трехфазном токе.

Конечно, на самом деле причинами выдающихся успехов инженерной деятельности отца были более глубокие и постоянно действовавшие факторы — его исключительные ум, наблюдательность, память (кроме слабой памяти на лица), способности к физике, механике, экономике, психологии, иностранным языкам, чувство красоты в природе и искусстве. Все это вместе с жизнерадостностью и длительной увлеченностью своими работами сочеталось с огромной выдержкой и пунктуальностью (ф. 9508 РГАЭ).

В итоге Р.Э. Классон стал, по сути, основоположником российской электроэнергетики. Действительно, именно он внедрил трехфазный ток и паровые турбины в промышленных масштабах, электрифицировал нефтяные промыслы в Баку, Первопрестольную и Московскую губернию (насколько позволили сделать это ему местные власти), освоил параллельную работу электростанций, связанных линиями передачи высокого напряжения. И все это происходило задолго до плана ГОЭЛРО.

После получения высшего образования Р.Э. Классон сразу же уехал за границу, где проработал два года в технической конторе английского инженера Вильяма Линдлея во Франкфурте-на-Майне в Германии. У В. Линдлея Р.Э. Классон выполнял проектные работы по водоснабжению и канализации сточных вод городов, в том числе проект насосной станции канализации для немецкого Мангейма. А в начале 1900-х пути Р.Э. Классона и бывшего его шефа еще раз пересеклись — на этот раз в Баку, где последний проектировал водоснабжение (знаменитый Самурский водопровод) и канализацию города.

Однажды во Франкфурте В. Линдлей послал Роберта проверить, правильно ли дармштадтские студенты снимают индикаторные диаграммы паровых машин. При этом последний впервые увидел, как снимаются эти самые диаграммы! Во Франкфурте, тоже впервые, он начал считать и на логарифмической линейке. В. Линдлей требовал от молодых инженеров, чтобы у них всегда при себе был карандаш — на тот случай, если бы потребовалось записать вдруг возникший вопрос или данные. И эти инженеры однажды подшутили над своим патроном при посещении бани. Когда они оказались нагишом, его вдруг спросили — а где же ваш карандаш? После чего показали изумленному шефу, что они-то все при карандашах, заложенных за уши!

ФОТО (003.tif)

Р.Э. Классон (слева) со своим бывшим шефом В. Линдлеем (в центре). Баку, 1902 г.

 

Но задала на всю жизнь вектор инженерной деятельности Р.Э. Классона его работа ассистентом В. Линдлея на проходившей в 1891-м Международной электротехнической выставке во Франкфурте в группах VIII (электрические железные дороги и суда) и IX (электропередача Лауфен — Франкфурт) и участие в испытаниях экспонатов. Последняя электропередача могла экспонироваться на выставке лишь своим конечным элементом — тысячей ламп накаливания и трехфазным электродвигателем системы талантливого российского электротехника Михаила Осиповича Доливо-Добровольского с насосом, который перекачивал воду на высоту 9 метров, откуда она низвергалась искусственным водопадом. А начиналась временная ЛЭП в 175 километрах от выставки на Неккарском естественном водопаде, который вращал турбину и генератор трехфазного тока. Испытание линии электропередачи напряжением 7,5-8,5 киловольт и мощностью 300 лошадиных сил (220 киловатт) показало существенные преимущества трехфазного тока перед постоянным — коэффициент полезного действия ЛЭП доходил до 75% (девятью годами ранее была испытана линия электропередачи постоянным током Мисбах — Мюнхен протяженностью 57 километров и напряжением до 2 киловольт; передаваемая мощность не превышала двух лошадиных сил, а КПД линии составил лишь 22%).

В 1894-м Р.Э. Классон опубликовал в журнале «Электричество» статью «По поводу официального отчета о работах испытательной комиссии при электротехнической выставке во Франкфурте в 1891 году», где давал «беглый обзор» испытаний экспонатов. Мы процитируем только один, самый важный для него, эпизод из деятельности комиссии: «Отчет по IX группе «Передача силы из Лауффена во Франкфурт» представляет такой богатый материал, что разбор его потребовал бы отдельной статьи. Мы ограничимся поэтому указанием результатов, которые достигнуты были этим единственным по размерам [проектом]. При напряжении 7 500-8 500 вольт общий коэффициент полезного действия доходил до 75%. Результат несомненно чрезвычайно благоприятный, если принять во внимание дальность расстояния (170 километров). По мнению комиссии, передача на такое большое расстояние током высокого сравнительно напряжения (7 500-8 500 вольт) совершается так же легко и просто, как и передача на большие расстояния при низком напряжении, и при этом масляные изоляторы совершенно удовлетворяют своему назначению. Вопрос о том, оказывает ли емкость линии при этих условиях какое-либо осложняющее влияние на передачу энергии и нужно ли при расчетах принимать во внимание какие-либо потери в линии, кроме обусловленных нагреванием проводов (согласно закону Джоуля), на этот вопрос комиссия ответила отрицательно, по крайней мере для токов небольшой частоты (до 50 периодов в секунду).

При опытах с токами очень высокого напряжения до 28 000 вольт обнаружилось сильное влияние емкости линии. Но, к сожалению, этот в высшей степени интересный вопрос не мог быть основательно исследован вследствие препятствий со стороны правительственного телеграфного управления и вследствие краткости срока [испытаний]. В распоряжении комиссии было всего 5-6 дней между окончанием выставки и переходом динамо-машин в собственность городской станции Гейльбронна. Но и при этом напряжении (число периодов пришлось понизить до 24 в секунду) общий коэффициент полезного действия при передаче во Франкфурт 180 действительных [лошадиных] сил13 был около 75%.

Изоляторы с одним слоем масла действовали вполне удовлетворительно, и единственный случай произошел с большим тройным изолятором, фарфоровая головка которого была пробита током при 28 000 вольт, что повело за собою воспламенение столба. Вообще можно сказать, что опыты с током выше 15 000-20 000 вольт указали на целый ряд интересных явлений, требующих дальнейшей разработки. Как, например, укажем на возвышение напряжения в конце первичной цепи у трансформаторов на 8-9% против начального напряжения у зажимов машины — под влиянием электростатической емкости линии».

Эти и другие испытания весьма существенно пополнили научно-технический багаж нашего героя (напомним, учившегося в Технологическом институте на механическом отделении, проходившего преддипломную практику помощником машиниста паровоза и выполнившего в качестве дипломного проекта расчеты и чертежи паровоза!). И многое из этого багажа пригодилось при освоении новой техники трехфазного тока на Охтенских пороховых заводах, при проектировании, строительстве, монтаже, наладке электростанций в Петербурге, Москве (в городе и в губернии) и в Баку.