Классон Глава 6

 

Мотовиловы от Тимофея Мотовила
 
Большая энциклопедия под ред. С.Н. Южакова (1904 г.) давала такие сведения по родоначальникам царского рода (дальними родственниками которого были и Мотовиловы): «Род бояр Романовых ведется с XIII века от литовского выходца Дивиновича (Дивоновича), по преданию, потомка прусско-литовских туземных князей. Дивинович принял на Руси христианство под именем Ивана и поступил на службу к московскому князю. Сын же его, Андрей Иванович, по прозванию Кобыла, служил Ивану Калите и его сыну Симеону Гордому и в летописи упоминается как боярин (под 1347 г.) <…>».
А Энциклопедический словарь Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона (1897 г.) приводил, уже по Мотовиловым, следующую статью: «Дворянский род, происходящий, по сказаниям древних родословцев, от Федора Ивановича Шевляги, родного брата Андрея Ивановича Кобылы, родоначальника царствующего рода Романовых, Шереметевых и других. Один из сыновей Федора Шевляги, Тимофей Мотовило, был родоначальником Мотовиловых <…>. Род Мотовиловых разделился на две ветви, внесенные в VI и II части родословных книг Ярославской, Саратовской и Симбирской губерний».
Попробуем теперь протянуть, хотя бы пунктиром, «связь времен» от Андрея Кобылы (1347 г.) с его племянником Тимофеем Мотовилом до XIX века. И поможет нам в этом внимание исследователей к славному представителю рода Мотовиловых — Николаю Александровичу, «Серафимову служке». Он стал сотаинником преподобного Серафима Саровского в Дивеевской обители. У Николая Александровича и Егора Николаевича (прапрадеда автора сих строк) — был один и тот же дед: Иван Михайлович Мотовилов.
Иван Михайлович был женат на дочери симбирского помещика Ивана Мироновича Репьева Крестине (Христинье), в 1747 г. его произвели в подпоручики, а в 1767-м — в поручики. Иван Михайлович владел половиной Арзамасского имения деда, а жена в качества приданого принесла часть имения Цыльна, которое постепенно стало родовым имением Мотовиловых в Симбирском уезде. Село Рождественское (Цыльна) находилось при одноименной речке на почтовом тракте в Казань, в 50 верстах от Симбирска. Иван Михайлович с Крестиной Ивановной произвели на свет сыновей Николая, Александра и Евграфа, а также четырех дочерей.
Николай Иванович родился в 1756 г., жена его Вера Максимовна (урожденная Ружевская или Ржевская) — тоже из дворян. Н.И. Мотовилов служил в гвардии Измайловском полку, в 1777-м «уволился за болезнями» в отставку в чине подпоручика. Н.И. и В.М. Мотовиловы проживали в селе Цыльна, в 1781-м произвели на свет сына Егора.
Брат же Н.И. Мотовилова Александр Иванович был женат на Марии Александровне Дурасовой. Начал службу при дворе Екатерины II, в 1809-м получил звание подпоручика. Но потом, по болезни, уволился в чине поручика и скончался в 1816 году. Владел рядом сел и деревень в Симбирской губернии. Главное имение располагалось в селе Рождественском, или Цыльна и насчитывало 450 десятин земли.
Его сын Николай Александрович («Серафимов служка») родился в 1809-м. Широко известно письмо Н.А. Мотовилова императору Николаю I: «<…> Предки мои — славянские властители, равные в правах нынешних дворян, удостоились участвовать вместе с Гостомыслом в призвании Рюрика, Синеуса и Трувора на княженье землею Русскою <…>. А с Пожарским и Мининым были тоже двое Мотовиловских предка мои при избавлении Москвы и России от поляков и потом при возведении на Всероссийский престол Всеавгустейшего дома Романовых. Из них от Евсевия Семеновича Смирного-Мотовилова, воеводы иркутского и тобольского, по прямой линии происходит прадед мой, надворный советник Михаил Семенович Мотовилов, трудившийся вместе с фельдмаршалом Минихом в свержении Бирона и открывший в Саровской пустыни тот акт, который нужен был Государыне Цесаревне Елисавете Петровне при восшествии ее на престол Всероссийский. И во все время почти тысячелетнего дворянства своего в государстве Российском Мотовиловы, служа стольниками и полковниками, сотниками стрелецких полков и в областных городах, что ныне губернские, ни разу не изменяли ни Богу, ни Государю, ни Отечеству, служа и Тому, и другому, и третьему всегда верою и правдою» (ф. 109 ГАРФ).
Егор Николаевич, сын Николая Ивановича Мотовилова и Веры Максимовны Ружевской (Ржевской), родился в 1781-м. Как сына дворянина в 1792 году его записали в гвардии Преображенский полк, а в 1793-м в чине артиллерии подпрапорщика он «был отпущен из оного полка для окончания наук». После недолгой службы в кавказских гарнизонах и выхода в отставку в 1801-м в звании поручика артиллерии исполнял должность сенатора Кассационного департамента Симбирской губернии. Егор Николаевич стал богатым помещиком (имел более тысячи душ, отлично устроенных и незаложенных). После женитьбы на Прасковье Федосеевне Ахматовой продлил многочисленный род Мотовиловых, произведя на свет сыновей Николая (1807), Андрея (1808) и Ивана (1820) — будущего отца Софьи Ивановны Мотовиловой-Классон, — а также дочерей Анну (1817), Александру (1821) и Варвару. Варвара, скорее всего, умерла в детстве. Жил Е.Н. Мотовилов под Симбирском в своем имении в селе Цыльна. Оно стало вскоре именоваться Русской Цыльной из-за того, что невдалеке появились татарские деревни Большая и Малая Цыльна.
Эразм Иванович Стогов (1797—1880) — муж Анны Егоровны Мотовиловой — в своих воспоминаниях оставил весьма яркие описания Мотовиловых*. Окончив Морской корпус в Петербурге, он служил на флоте. Затем решил кардинально изменить карьеру и в 1834 г. прибыл в Симбирск уже как жандармский штаб-офицер. В 1837 г. по распоряжению А.Х. Бенкендорфа Э.И. Стогов был переведен в Киев на должность правителя канцелярии генерал-губернатора Д.Г. Бибикова, где и прослужил до 1851 г., сохраняя любовь к волжскому городу: «Симбирск много дал мне счастливых дней, дал мне милую с ангельской душою жену<…>. Жениться — надобно поразмыслить, а как стал размышлять: та — не нравится, другая — имеет дурных братьев, третья — имеет родителей, которых уважать не могу, и т. д. Нет мне невесты в городе. <…>Я решился собрать сведения о девицах по деревням. Нашелся чудак, ни с кем не знакомый, в Симбирске не бывал, поручик артиллерии в отставке; у него жена, три сына и две дочери-невесты, чудак — никому в жизни не поклонился. [Губернатор] Загряжский попробовал было потребовать его в город, он отвечал, я не мальчик разъезжать, что нужно губернатору, то пусть пишет, я грамотный, и не поехал. Чудак, но ни одно сословие не сказало о нем дурного слова: купцы говорили — честный барин, помещики — чудак, но честный; мужики — называли отцом родным; чиновники — боялись затронуть его; богатые называли его скупцом, бедные — благодетелем. Любви к нему не выражалось, но и не ходило о нем ни одного анекдота.
Чудак этот был Егор Николаевич Мотовилов. <…>
Приехал я [к нему] часу в 5-м после обеда. Дом небольшой, деревенский, прост даже для очень небогатого помещика; внутри дома еще проще, стены не оклеены, не крашены, мебель самая простая, домодельная, обтянутая кожею и жесткая, как камень. В зале, у стены кровать, на которой лежал пожилой человек, посреди комнаты небольшой стол, у которого сидела благообразная старушка и поп. Я отрекомендовался, говоря, что еду на следствие, но заехал напиться чаю. Больной старик встал и сказал, что он поручик Мотовилов, а старушка — жена его. На старике тулупчик и брюки были разорваны. Никакой церемонии, при встрече со мною никакой суеты не было. <…>
Вошли две девицы.
– Это две мои дочери, — сказал старик, — вот старшая Анюта, а эта младшая Александра.
Девочки в корсетах, в ситцевых поношенных платьях, молча сели. Надобно знать, что владею способностью по голосу женщины, не видавши ее, заключать об ее характере и почти безошибочно. <…>За чаем что-то девицы отвечали матери; мне было довольно, чтобы заключить все хорошее о старшей.
<…>Из всего я увидел, что старик независимый и даже гордый человек.
– Да, батцка, — сказал он, вздохнув, — слава Богу, все хорошо, только не дает Бог здоровья. Я знаю, что долго не проживу, старуха скоро отправится за мною, сыновья у меня отделены, вот только не подумал я о дочерях, их жалко оставить, — без родителей им будет трудно жить.<…>
– Я не понимаю, Егор Николаич, почему так тревожит вас положение ваших дочерей, отдайте за меня старшую.<…>
– Да вы не могли знать моей дочери?
– Извините, я жандарм, я обязан все знать и знаю.<…>
– Послушайте, батцка, нам надобно подумать да узнать, что вы за человек.
<…> Перед отъездом я спросил, когда получу ответ. Старик обещал прислать. <…>Через четыре дня является ко мне лакей Мотовиловых, Тит.
<…>– Егор Николаевич и Прасковья Федосеевна приказали кланяться и просить вас пожаловать к ним в Цильну.
<…>Это было рано утром, почтовые лошади, тарантас, и я опять к чаю в Цильне. Тот же час, в той же комнате, те же лица (кроме попа) и так же одеты, тот же лакей делал чай. <…>Не любя проволочки в делах, я сам начал:
– Егор Николаич, если вы припомните, я просил руки вашей старшей дочери; вы за мной прислали, вот уже два часа я здесь, но не слышу вашего слова.
– Мы с Прасковьей Федосеевной думали, старались узнать о вас, да ведь один Бог вас узнает. Но вот, видите ли, вы в голубом мундире, этого мундира никто не любит, но вас все хвалят, видно, и вправду вы хороший человек, а если так, то Бог вас благословит.
<…>Потом подошел я к невесте.
– С родителями вашими уладил, — сказал я, — остается дело за вами.
– Я вас совсем не знаю, — отвечала она.
– Да где же вам и знать<…> Вот, пожалуйста, посмотрите, я буду ходить, голос мой вы слышали, наружность видите, подумайте и скажите, нет ли во мне чего-нибудь противного?
И я начал ходить по комнате; старики молчали.
– Скажите, заклинаю вас, — спрашиваю я, остановившись перед невестою, — нет ли во мне чего-либо противного?
– Нет, — отвечала она.
– В таком случае, пойдемте к образу, перекрестимтесь.
И только она перекрестилась, как я быстро поцеловал ее и сказал: <…>теперь вы моя невеста. <…>Старик был болен, и я упросил его переехать ко мне в город. Он согласился. Это был такой человек, что, сказавши раз да, слова своего не переменит, а сказавши нет, тоже не изменит до смерти.
После я узнал, что этот по наружности чудак был замечательно умный и даже начитанный человек, но гордый и самостоятельный.
<…>свадьба была совершена без гостей и без шампанского; мне стоила она 15 руб. ассигнациями.
Следом судьба послала жениха и Александре Егоровне: «Между тем с Кавказа приехал в годовой отпуск капитан Гельшерт. Так как в Симбирске я был старший, то все военные приезжие являлись ко мне. <…>я между прочим собрал о нем кой-какие сведения и все в пользу его. Посадив его, я спросил, что ему угодно? Он долго мялся, конфузился, наконец высказал свое желание жениться на Саше. <…>Я Сашу очень любил, она вполне была добрая, кроткая и невинная сердцем девочка<…>. Собирая подробные сведения о Гельшерте, я узнал, что это был простой, но совершенно добрый человек. Он был сын доктора, служил долго на Кавказе, имел много крестов и персидские на шее — Льва и Солнца.
<…>Свадьба была такая же скромная, как моя. <…>Впоследствии Гельшерт вышел золотой человек и сделал Сашу совершенно счастливою. Он считается честнейшим человеком в своем уезде, об этом мне говорил губернатор в 1848 году.
В уже упоминавшемся словаре Ф.А. Брокгауза и И.А. Ефрона отдельная статья была посвящена Георгию Николаевичу Мотовилову (1833 — 1879) — внуку Егора Николаевича и сыну Николая Егоровича. Как писала С.Н. Мотовилова, Георгий учился на счет своего дяди Ивана Егоровича и, не будучи богатым помещиком, вынужден был служить, потому и выдвинулся.
Г.Н. Мотовилов окончил курс в Императорском училище правоведения. Далее он служил председателем Санкт-Петербургской гражданской палаты. Участвовал в составлении Судебных уставов (принятых 20 ноября 1864 г.). При введении последних в Петербурге в 1866-м Г.Н. Мотовилов был назначен председателем окружного суда и в этом звании «много способствовал правильному приложению к жизни основ судебной деятельности» (т.е. судебной реформе). «Председательствуя в заседаниях суда по делам гражданским, устраивая канцелярию суда, организуя надзор за подведомственными суду должностными лицами — судебными приставами, нотариусами — Мотовилов в выполнении всех этих задач обнаружил недюжинные познания, большой такт, самообладание и глубокую веру в свое дело».
Он даже удостоился воспоминаний известного юриста А.Ф. Кони в «Юридической летописи» за №4 от 1892 г. и в его книге «За последние годы». Позволим здесь привести короткую цитату: «Имя Г.Н. Мотовилова не должно быть забыто историком судебной реформы. Последний может с глубоким уважением остановиться перед его портретом, повешенным после его ранней смерти [в сорок шесть лет] в зале общих собраний Окружного суда». Как помнит С.Н. Мотовилова, портрет Георгия Николаевича действительно висел в зале Судебной палаты в Петербурге. А его сын Николай занимал должность прокурора Сената.
Иван Егорович — третий сын Егора Николаевича, отец Софьи Мотовиловой-Классон, — как и все дворяне того времени, служил военным, однако дослужился лишь до корнета. Когда ему было всего 19 лет, с ним случилась драматическая история. Его будто бы подпоили при игре в карты, и он проиграл в один вечер чуть ли не сто тысяч рублей. Тогда, в середине XIX века, сто тысяч рублей были громадными деньгами. Военное начальство И.Е. Мотовилова требовало, чтобы он этих денег не отдавал, поскольку подозревало мошенничество, или шулерство. Но дворянин не мог не оплачивать свои долги. Иван Егорович подал в отставку, затем продал одно или два своих имения и все-таки карточный долг выплатил. Эта история его так потрясла, что он решил постричься в монахи. Но перед этим захотел попрощаться с любимой сестрой Анной.
Лишь менее чем за год до смерти Софья Николаевна Мотовилова (племянница С.И. Классон) написала сестре Вере: «Ты знаешь, это брат [Михаил] того негодяя [Николая] Мартынова (очень хвастался тем, что убил на дуэли Лермонтова, Мартынов ведь был раньше знаком с Дантесом и знал, что ему ничего не будет за это убийство) был шулером и обыграл дедушку Ивана Егоровича [, будучи старше его на 6 лет]!» (здесь и ниже — ф. 786 отдела рукописей РГБ).
Проигравшийся в карты и вышедший в отставку Иван Егорович Мотовилов
 
Единственное фото Луизы Францевны Флориани-Мотовиловой
 
Главное в этой драматической истории другое — у сестры Анны, которая, как мы уже упоминали, жила тогда в Киеве со своим мужем Э.И. Стоговым, он познакомился с гувернанткой, итальянкой Луизой Францевной Флориани. Этой красавице было всего шестнадцать лет (если исходить из того, что Луиза родилась в 1832-м, то дело происходило в 1848-м). Внимательного читателя может, правда, смутить то, что от злополучной карточной игры (примерно в 1839 г.) до женитьбы Ивана Егоровича прошло не менее девяти лет. Но это для бешеного ритма XXI века такой срок кажется огромным, а в XIX веке все описанные события, напротив, с трудом могли бы поместиться в означенный промежуток времени.
Здесь необходимо описать вкратце семейство Флориани, которое, оказывается, тоже имело благородное происхождение. Франц Флориани, отец Луизы, происходил из венецианских обедневших дворян, по-видимому, из-за этого ему пришлось выучиться на врача, чтобы зарабатывать на пропитание своего семейства. У С.Н. Мотовиловой хранился докторский диплом Ф. Флориани на латинском языке, на пергаменте с восковой печатью Виленского университета — Franciscus Floriani, Anno MDCCCXXV.
С.Н. Мотовилова так вспоминала о своем итальянском прадеде: «Жена его была швейцарка, но рано умерла<…> Он приехал в Россию в качестве домашнего врача с каким-то русским помещиком, и привез с собой пять дочерей <…>. Две более красивые вышли замуж за русских помещиков, а две другие до конца жизни остались учительницами французского языка <…>. Все дочери получили очень хорошее образование по тогдашнему времени: хорошо знали музыку, французский, немецкий и польский языки, ну, и имели хорошие манеры. Все стали гувернантками. Бабушке Луизе Францевне было всего шестнадцать лет, когда она уже служила гувернанткой у сестры дедушки Ивана Егоровича».
Нина Соломоновна Камай (внучка Ивана Егоровича Мотовилова и Луизы Францевны) так живописала про судьбы своих дядей и тетей (братьев и сестер Софьи Ивановны Мотовиловой-Классон):
«Старшим сыном дедушки был Владимир (родился в 1849-м). Молодым офицером он проигрался, заразился [венерической болезнью], еще что-то натворил, чем вызвал гнев бабушки [Луизы Францевны]. Зина [внучка Ивана Егоровича] рассказывала, как он приехал домой. Вся дворня выстроилась встречать молодого барина, а он выскочил из коляски и побежал прямо к бабушке, никому не поклонившись. Дворня не смела разойтись и долго стояла на солнцепеке, а те, кто подслушивал, доносили, что барыня гневаются, а молодой барин не уступают. Наконец Владимир Иванович выбежал на крыльцо и, обернувшись в ту сторону, где стояли девушки, крикнул: «Девки, я с матушкой поссорился, я больше не Ваш барин, мне дают (и он назвал имение, которое бабушка ему определила), кроме того я болен дурной болезнью, кто из вас за меня такого пойдет?» Вышла дочь старосты Арина, красавица и первая невеста на селе, поклонилась и сказала: «Я, батюшка-барин, за тебя пойду». Владимир Иванович посадил ее в ту же коляску, в которой приехал и из которой не посмели без приказания выпрячь лошадей, и увез в свое имение, где прожил с нею долгую и счастливую жизнь. Он сам, а потом и его сыновья пахали землю наряду с мужиками. У него было три сына и три дочери, все здоровые. От семьи родителей он был отрезанным ломтем.
<…>Петр Иванович, родившийся в 1854-м, дожил до 17-ти лет и умер в Симбирске от неудачной операции аппендицита, когда готовился поступить в Университет. Третий сын Николай умер совсем маленьким, и его именем назвали [более позднего ребенка,] отца Зины и Сони. После четверых сыновей бабушка родила четырех дочерей: Лидию, Ольгу, Софью и Зинаиду, а потом уже сына Александра, который был девятым ребенком. Ольга Ивановна дожила до тридцати [с чем-то] лет, страдала эпилепсией. Мама с любовью вспоминала сестру Лелю, которая была ласкова с младшими детьми. Александр Иванович смолоду убил кого-то на дуэли, проигрался, заразился, заболел манией преследования и умер лет тридцати в сумасшедшем доме в Петербурге, где мама и тетя Маня его навещали. Десятым ребенком была тетя Анюта, а потом уже шли четверо младших: Алеша, Паша, Маня и Вера. Эти четверо младших до отъезда мальчиков в лицей росли, играли и гуляли вместе. Алеша и Паша учились в одном классе.
Луиза Францевна в итоге подарила мужу пятнадцать детей. По воспоминаниям С.Н. Мотовиловой, Ивана Егоровича все внуки очень любили, а властную и молчаливую бабушку боялись. Дедушка имел конный завод, увлекался лошадьми, но и любил ими меняться, сознательно отдавая лучших лошадей за гораздо более худших. В воспоминаниях Софьи Николаевны об этих ярких событиях в размеренной жизни провинциального города имеется такой краткий эпизод: «Сестры Ленина, тогда еще девочки, ездили на танцклассы в дом к моей бабушке. Об этих танцклассах и балах мы, дети, знали потому, что нам в дом присылали в ковровых мешках целые вороха очаровательных шелковых и атласных туфель, самых нежных тонов — бледно-розовых, голубых, белых. Они нам были велики, спадали с ног, но мы все же наряжались в них и стучали их высокими каблуками».
Иван Егорович, когда женился, все свое имущество перевел на имя Луизы Францевны. А она его затем последовательно завещала своим многочисленным детям. И в отношениях Мотовиловых возникли сложные переплетения из-за земельной собственности. Конец этого запутанного расклада в наследовании земель был, тем не менее, типичным для многих российских дворян. В 1906 году при посредничестве Государственного крестьянского поземельного банка имение при селе Мокрая Богурна Симбирской губернии и уезда (с 1 766 десятинами земли), принадлежавшее госпожам В.И. и М.И. Мотовиловым, С.И. Классон и А.И. Гельшерт, было продано за 280 900 рублей (согласно документам ф. 592 Российского государственного исторического архива в Петербурге). Т.е. эту огромную сумму разделили сестры Софья, Анна, Мария и Вера.
В связи с ремаркой И.Р. Классона в одном из писем С.Н. Мотовиловой — «вы здравомыслящий человек» последняя резонно возражала: «Да, бог с Вами! Разве у нас в семье Ивана Егоровича и Луизы Францевны были «здравомыслящие» люди? Нет, конечно. Были талантливые, интересные люди, очень гордые, но здравомыслящих не было. Вы знаете, как бабушка Луиза Францевна неизвестно для чего продала родовое имение Цыльну, где прошло детство ее детей, где был чудесный дом, сад, река, и неизвестно для чего стала строиться в [Мокрой] Богурне? Из благоустроенной усадьбы переехали на голое место и ютились все в одной избе! Я это помню. Потом из четырех изб построили флигель, а большой дом все строился и строился, и никогда не был достроен. Мы обедали во флигеле, в доме стены были из бревен с паклей между ними, а громоздкая мебель в гостиной — обита материей для матрацев: желтые и красные полосы! Керосина бабушка Луиза Францевна не признавала, до 1895 года [, т.е. до самой ее смерти,] все комнаты освещались свечами, и это в громадных комнатах дома! Из-за продажи Цыльны папа поссорился с бабушкой. Он хотел ее купить, продал свой хутор, чтоб достать денег, а бабушка потихоньку от него Цыльну продала какому-то Мотовилову. Зачем?»
Правда, и в новой, не очень обустроенной усадьбе Мокрая Богурна летом встречалось, как вспоминала С.Н. Мотовилова, большинство родственников: «Вся семья бабушки Луизы Францевны собиралась на лето в Богурну. <…>В Богурне собирались кроме дедушек и бабушек все их дети.
А вот любвеобильный «след» нашего главного героя — Р.Э. Классона: «<…>тетя Соня страшно ревновала Классона к Зине. <…> Оказывается, [уже женатому] Классону очень нравилась Зина, и она сама созналась теперь, что была тогда в него влюблена. Как только он начинал играть в крикет, тетя Соня отзывала его и заставляла сидеть с ней и Соничкой. <…>Зина ведь тогда была молода и очаровательна, и все наши «мальчики» были в нее влюблены<…>? Один год<…> Классон к нам приходил [в Москве] ежедневно к вечернему чаю, я думала: «Скучает без семьи». Ну, очевидно, и его привлекала Зина»
В другом письме Софья Николаевна сделала вынужденное обобщение: «Да, родственных чувств что-то в нашей семье нет<…> Вы знаете, когда пропал дядя Алеша (Вы должны это знать из моих воспоминаний), никто, ни его отец, ни мать, никто из братьев и сестер не сделал никакой попытки найти его, узнать что с ним. У Маши (тети Анютиной дочери) во время войны пропали брат и сестра, и она тоже не сделала никакой попытки их найти».
В то же время С.Н. Мотовилова весьма прочувствованно вспоминала о своем дяде: «Когда мне было пять лет, на нашем детском горизонте появилось новое лицо — дядя Алеша. Он приехал из Петербурга, где учился в Александровском лицее — одном из самых аристократических учебных заведений того времени. В то время самокритика в стенгазетах была не в моде, а дядя мой склонен был рисовать карикатуры на начальство. Не то его из-за этого попросили уйти из лицея, не то он сам ушел… Во всяком случае он свалился к нам как снег на голову среди зимы — высокий, долговязый, лет девятнадцати от роду и бунтарь до мозга костей. В нашу жизнь он внес оживление, разнообразие, молодость, фантазию, и благодаря ему впервые раскрылся передо мной необычно прекрасный мир русской литературы. С тех пор я полюбила этот мир, и это было лучшее в моей жизни.
<…>О дяде Алеше мы услышали еще раз. Оказалось, что он был у Толстого. Толстой долго с ним беседовал и советовал заняться книгоношеством. Но вот деталь этого визита, страшно оскорблявшая меня в детстве. Толстого позвали обедать, он пошел, а дяде Алеше обед принесли в кабинет Толстого, нельзя же было простого рабочего приглашать за господский стол. Таковы были понятия того времени. Больше никто никогда не слышал о дяде Алеше. Умер ли он, был ли арестован, что с ним стало — неизвестно. Исчез — и все тут. Но для меня он остался одним из самых ярких образов моего детства, этот лицеист, ушедший в рабочие» (ф. 786 отдела рукописей РГБ).
Вот с такими весьма неоднозначными персонажами нашему основному герою — Р.Э. Классону приходилось теперь пересекаться как с родственниками своей жены.
А теперь более подробно о Софье Ивановне, опять же в изложении ее племянницы С.Н. Мотовиловой. Детство свое Софья провела в родовом имении отца И.Е Мотовилова — Цыльне. Когда ей исполнилось столько лет, когда девицам полагается выезжать в свет, прежде всего на балы, она заявила, что выезжать не хочет, а желает уехать из Симбирска учиться в Петербурге. Луиза Францевна вынуждена была согласиться с этим желанием своей повзрослевшей дочери.
 
Софья Ивановна Мотовилова в детстве
Софья Ивановна Мотовилова в молодости
 
Из писем С.Н. Мотовиловой: «тетя Соня была всегда готова делать все для своих близких. Когда сошел с ума дядя Саша и убил кого-то, тетя Соня поехала распутывать всю эту историю. Когда вышла какая-то дурацкая история у тети Веры в [Смольном] институте, тетя Соня взяла оттуда и т. Маню и т. Веру, и они жили у нее в Петербурге до окончания гимназии. Когда умер папа, она бросает свое учение, своего жениха Классона и целую зиму живет в Симбирске, чтоб маме не было одиноко. Нет, она была и умная и интеллигентная и очень хороший, благородный человек. Но когда она вышла замуж за Классона, она как-то вся погасла. Они не подходили друг к другу.
<…>тетя Соня у нас в семье была высшим авторитетом, она считалась самой умной и образованной. <…>Как странно, Мотовиловы-женщины — тетя Лида, тетя Соня, тетя Анюта была очень выдающимися, яркими до замужества, а после замужества превратились в каких-то самок, для которых существовала только семья, только дети».
А в заключение этой главы приведем самокритичные воспоминания потомка Мотовиловых В.П. Некрасова (из эмигрантской повести «По обе стороны Стены»):
Молодость беспечна. Интересуется больше настоящим и будущим. К прошлому более или менее равнодушна. Равнодушен был и я. Теперь локти кусаю. С кислым видом выполнял я в юные годы бабушкино поручение посетить в Москве ее подругу Елизавету Николаевну. Господи, тратить еще на каких-то старушек драгоценное московское время. А старушка эта была старой революционеркой, Е.Н. Ковальской, народоволкой, политкаторжанкой, хорошо знала Веру Засулич. Бог ты мой, сколько интересного она могла бы мне рассказать, прояви я малейшее любопытство. А я думал только о том, как бы повежливее отказаться от второй чашки чая.
А дедушки, прадедушки? Один сидит на фотографии в каком-то теплом халате, в кресле, в саду, бородатый, скучный. Другой в генеральском мундире, с Анной на шее (уплыла в Торгсин) и уланской, что ли, каской в правой руке. Антон фон Эрн, бабушкин отец, швед по национальности (очевидно, из Финляндии), генерал-майор. Смотрю сейчас на него, такого солидного, важного, и думаю — а с кем ты воевал, прадедушка, как и кому проигрывал в карты? — а тогда, в детстве, только стеснялся, что у меня такой предок, царский генерал.
 
«Бородатый, скучный, в каком-то теплом халате» Иван Егорович Мотовилов на склоне лет
 
Прабабушки? Луиза и Валерия Францевны Флориани. Обе итальянки. Из Венеции. Каким ветром их занесло в Россию? Обе красивые, в черных кружевах — ну и Бог с ними. И еще много, много было в альбомах разных господ в стоячих воротничках и дам в турнюрах и всяческих наколках. Альбомы показывались друзьям, те с интересом расспрашивали, кто да кто, мне же это было, как теперь говорят, «до лампочки». Пробел по части родословной заполнил все тот же дядя Коля*. Сообщил даже, что род Мотовиловых ведет свое начало от каких-то Кобыл, от которых другой ветвью пошли и Романовы.
После октябрьского переворота 1917 года многочисленные потомки Ивана Егоровича и Луизы Францевны Мотовиловых разделили непростую судьбу того слоя русского общества, которое принято называть интеллигенцией.


*Записки Э.И. Стогова, глава VIII. «Русская Старина», июль 1903 г.
* Николай Алексеевич Ульянов (еще с дореволюционных времен проживавший в Лозанне), муж тетки В.П. Некрасова Веры Николаевны.