Глава 8. Марксистский дух еще не выветрился

 

А теперь проследим политическую канву «линии жизни» нашего героя. В ноябре 1893-го он вместе с Я.П. Коробком допрашивался полковником Шмаковым из Отдельного корпуса жандармов. Допрос производился в рамках дела о рассылке из Петербурга прокламаций «15 апреля 1891 г.» по поводу демонстрации при похоронах писателя Н.В. Шелгунова.
В августе 1893 года был проведен обыск у технолога Льва Петровича Клобукова. В его показаниях упоминались Роберт Классон и Яков Коробко. Как следует из жандармского обзора, «все вышеназванные лица обысканы и привлечены к ответственности. <…> По обыску у Классона найдена переписка, свидетельствующая, что он, жена его Софья, урожденная Мотовилова, и Яков Коробко находились в сношениях с русскими эмигрантами в Швейцарии, Аксельродом, Плехановым, Засулич, Ашкинази и др.» (здесь и ниже — из документов ф. 102 ГАРФ).
За границей Роберт заезжал (без жены, но с Я.П. Коробком) к весьма колоритным представителям группы «Освобождение труда». И подробности этих контактов стали известны в 1925-м, когда были опубликованы материалы из архивов Г.В. Плеханова, В.И. Засулич и Л.Г. Дейча (включая выдержки из протоколов допросов Р.Э. Классона и Я.П. Коробка), а также воспоминания Розы Марковны Плехановой, жены Георгия Валентиновича.
Приведем выдержки из показаний Р.Э. Классона и Я.П. Коробка.
Свидетельствует Р.Э. Классон (из протокола допроса в ноябре 1893 года): «Познакомился я с эмигрантом Аксельродом в г. Цюрихе при следующих обстоятельствах. В августе 1892 года я взял отпуск у инженера Линдлея, на службе у которого я находился <…>, и поехал с женою в Швейцарию, в Лозанну, где жила со своими детьми родственница <…>. Прожив около трех недель с женою у ее родных, я поехал назад во Франкфурт. По дороге я осматривал фабрики и заводы Швейцарии и, между прочим, заехал на два дня в Цюрих, чтобы осмотреть электротехнический завод Эрликона, близ Цюриха, и завод Эшер и Висса. <…> Я знал, что в Цюрихе живет эмигрант Аксельрод и что всякий почти русский, проезжая через Цюрих, заходит, чтобы на него посмотреть. Мне, конечно, захотелось увидеть и поговорить с человеком, о котором приходилось иногда слышать в разговорах студентов, тем более что я не видел ничего преступного в подобном посещении <…>. Наше посещение его не удивило, так как к нему часто заезжают русские. Он расспрашивал нас обо всем, что делается в России, но не остался доволен нашими ответами, так как мы говорили, что в России всякая нелегальная деятельность прекратилась и что о ней мечтают только студенты младших курсов*. Теоретические разговоры наши, преимущественно на тему в каком направлении пойдет развитие России и Западной Европы, ни к чему не привели. <…> Так как он произвел впечатление человека умного, то мы оживленно спорили, и разошлись, не убедив друг друга. Никаких практических разговоров у нас не могло быть, и он не мог с нами говорить, иначе как с любопытными туристами.
Другая встреча произошла тогда же в окрестностях Женевы, куда я ездил к своей сестре <…>. В Морнэ, около Женевы, жили Вера Засулич и Плеханов, и на них ездят смотреть толпами, как русские, так и иностранцы. <…>Тут разговор принял иронический характер, нас коробила обстановка, а Плеханову, видно, не понравились наши взгляды и то, что мы не знакомы были с его сочинениями, а потому просили высказать его программу.
<…> Все это я подробно описывал жене, которая была в Лозанне и никого из эмигрантов не видела. Во-первых, потому что совершенно не интересовалась ими (не имея кружкового прошлого и соответствующих воспоминаний), а во-вторых, потому что не могла сопровождать меня, будучи занята то родами, то уходом за ребенком и собственною болезнью. Писал же я ей об эмигрантах потому, что ей интересно было знать, как они мне понравятся, и еще потому, что я жене писал решительно обо всем, интересно или не интересно для нее, просто по привычке сообщать ей все<…>».
Из свидетельств Я.П. Коробка: «Из Лозанны мы ездили в Женеву и оттуда в то место, где живут Плеханов и Вера Засулич. <…>Посещение эмигрантов мы предприняли с тою же готовностью, как и другие развлечения туристов, как любопытство ко всякой редкости, которую возможно увидеть только за границею. Приехав к Плеханову, мы с ним вели разговоры о темах, что он думает относительно прогресса России. Я, не будучи знаком с его литературою, в разговоре с ним попадал несколько впросак, так что не думаю, чтобы впечатление, произведенное на него мною, было благоприятное.
<…> Из Женевы мы вернулись обратно в Лозанну. Время ввиду его недостатка, так как Классон спешил обратно во Франкфурт, мы расположили так, чтобы на возвратном пути нам можно было посетить Фрибург, Цюрих, Люцерн и Шофгаузен. <…> Мы начали осмотр Цюриха самостоятельно, но так как к числу достопримечательностей относился и Аксельрод, то мы не преминули возможности посмотреть на него. <…> Разговор с Аксельродом был в том же духе, как и с Плехановым, хотя Аксельрод гораздо приветливее и потому от него приходилось больше выслушивать, чем сообщать. Хотя он нас расспрашивал о петербургской жизни, о студенчестве, о голоде, но ни о каких практических вопросах, касающихся какой бы то ни было деятельности в России, не говорили, подразумевая, конечно, здесь его деятельность нелегальную.
Что касается фразы из письма Классона [жене] о практических вопросах, то относительно ее я недоумеваю. <…> Может быть и то, что Классон под этой фразой понимает практическую деятельность русского интеллигентного человека, как устройство всякой школы, вроде воскресных, приходских, технических, устройств библиотек и прочее. Вообще, я не знаю, что под этим вопросом подразумевал Классон, но думаю, что тут ничего нелегального нет».
Затем полковник Шмаков повторно допросил и Р.Э. Классона: «Плеханов нас расспрашивал о положении революционной деятельности в России. Мы с Коробкой объяснили, что, насколько мы знаем, нелегальная деятельность прекратилась и высказали, что, по нашему мнению, она невозможна за отсутствием реальной почвы. Из слов Плеханова мы могли заключить, что положение России ему совершенно неизвестно, и разговор касался и личной его жизни, и мы расспрашивали его о его взглядах на экономическое и политическое положение не только России, но и Европы, причем выяснилось, что и он очень не социалистически смотрит на экономическое развитие России. Посещение Плеханова и Засулич ограничилось одним вышеописанным случаем.
<…> Аксельрод, так же как и Плеханов, не удивился, а даже обрадовался нашему посещению, так как ему видно давно надоели цюрихские русские. И он рад был свежим людям, особенно Коробке, как недавно приехавшему из России. <…> Разговор наш вращался как около чисто теоретических вопросов, так и более практических, именно о том, при каких условиях деятельность интеллигентного человека будет полезна стране.
Как видно из моего письма [жене] о втором посещении Аксельрода, мы не сошлись во мнениях, так как мы выставляли на первый план газеты, школы и вообще поднятие народного образования, а он — пропаганду. <…> Мы все-таки разошлись довольно дружелюбно, так как он произвел впечатление человека умного и даже искреннего.
<…> Во второй раз я виделся с Аксельродом весною этого года. Я опять был на заводе Эрликона по поручению Линдлея и потому остановился в Цюрихе на несколько часов. Я опять зашел к Аксельроду и видел перед тем Теплова <…> Между прочим он сообщил мне, что Аксельрод говорил ему, что у него, Аксельрода, есть какой-то интересный знакомый в России, с которым, по мнению Теплова, хорошо бы мне познакомиться <…>. Ни Теплов, ни я фамилии этого господина не знали, так как Аксельрод не говорил ее никому из нас. Не желая видно мне прямо отказать, он стал меня уверять, что адрес его где-то спрятан, а ключи от комнаты, где должна лежать его записная книжка, у жены. Впечатление получилось такое, что он и не хотел его находить, так как все время повторял: «да зачем Вам адрес, может быть, Вы где-нибудь случайно с ним встретитесь».
В этих показаниях, кроме «экскурсии к Аксельроду и Плеханову с Засулич» главное то, что Р.Э. Классон и Я.П. Коробко ратовали за повышение образовательного уровня народа и эволюцию общественного устройства, а «освобожденцы» — за нелегальную пропаганду и революцию. Но с изданием легального журнала или газеты у нашего героя так ничего и не получилось. Кроме того, возьмем на себя смелость предположить, что «интересный знакомый Аксельрода в России» — это В.И. Ульянов-Ленин. И они встретились в Петербурге, в феврале 1894-го (см. ниже).
В том же ноябре 1893-го полковник Шмаков привлек к дознанию и жену Роберта. Здесь мы приведем лишь детали, касающиеся любимого мужа:
«<…> Я познакомилась с моим мужем приблизительно в 1887 или 1888 году, через моих знакомых однокурсниц, и ни о какой предосудительной деятельности моего мужа ни до моего замужества, ни после такового я до настоящего времени не имею никакого понятия. <…> В Цюрихе я была только проездом и никого из русских эмигрантов там не видала. Знакомству моего мужа с эмигрантами я не придавала никакого преступного значения, иначе я наверно не только не привезла бы писем мужа, в которых говорится об этом знакомстве, но и вовсе не сохранила бы их».
В том же ноябре 1893-го Департамент полиции получил письмо от шефа Жандармского управления: «9 сего Ноября Департамент Полиции препроводил мне несколько писем, отобранных по обыску у Классон, из которых усматривается, что как последний, так и Яков Коробко находились в сношениях с русскими эмигрантами в Швейцарии. Для выяснения характера этих сношений Классон вновь был допрошен 12 сего Ноября в качестве свидетеля. Но ввиду того, что он не дал вполне ясных и категорических объяснений по поводу тех «практических вопросов», которые он предполагал «уладить» с Аксельродом, о чем говорится в письме Классона к его жене от 19 Апреля 1892 г., супруга Классона и Яков Коробко привлечены к дознанию в качестве обвиняемых и для пресечения им [Классоном] способов уклоняться от следствия и суда впредь до решения дела отданы под особый надзор полиции <…>».
Поэтому полковнику Шмакову пришлось повторно допросить Р.Э. Классона в январе 1894 г., добиваясь от него «адресов, паролей, явок» по приведенным в письмах, отобранных при обыске 5 ноября 1893 г., «шифровкам подозрительных персонажей». Из протокола допроса (мы приведем лишь детали, уточняющие «политико-моральный облик» нашего героя): «Письмо от 19-го Сентября 1892 г. писано мною из Цюриха моей жене. Упоминаемый мною пессимистический взгляд Аксельрода, совпадающий с моим, есть мнение, что в России, по историческим условиям, прекратилось всякое революционное движение и что ждать его невозможно. Под «теоретическими вопросами» я разумел политико-экономические условия развития как западно-европейских государств, так и России. Под «практическими вопросами» я понимал обмен книг, путем пересылки их по почте, а также сношения письмами по вышеуказанным мною теоретическим вопросам. <…>По прибытии в Петербург, до поступления в пороховой завод, я усиленно посещал своих прежних знакомых как для того, чтобы увидеться с ними, так и для того, чтобы уяснить себе господствовавшее направление в обществе и литературе. Под выражением в письме от 3/15 Июня 1893 г. из Петербурга [жене] «подготовительный период» я разумел фазис мирного развития, без резких изменений общественного организма.
<…> В заключение моего показания заявляю, что мои посещения Плеханова, Засулич и Аксельрода обусловливались исключительно одним любопытством и что я как теперь, так и тогда был совершенно чужд всякой нелегальной революционной деятельности».
В сборнике №3 группы «Освобождение труда» приводились весьма живописные, но субъективные воспоминания жены Г.В. Плеханова, Розы Марковны — «Наши встречи со «знатными путешественниками»: «Господин Классон, предприимчивый, способный, пользовавшийся влиянием в радикальных кругах молодежи человек, явился в Морнэ к Плеханову и Засулич в начале мая 1892 г. Он был снабжен рекомендациями от А.Н. Потресова и П.Б. Струве. Своей внешностью и интеллигентным лицом он произвел выгодное впечатление на морнэйских изгнанников. Его свободная, слегка светская манера держать себя понравилась Вере Ивановне и Георгию Валентиновичу. Всеми нами ему оказан был очень радушный прием. Между основоположниками марксизма в России и молодым их последователем сразу завязался простой, откровенный, полный глубокого интереса разговор.
<…>В Морнэ Классон рассказывал об успехе марксистских идей среди русской интеллигенции и рабочих, говорил о выдвинутых проповедью марксизма борющихся силах. Г.В. и В.И. с интересом слушали, расспрашивали его и в свою очередь высказывали собственные взгляды на задачи социал-демократической партии в России. <…> В свою очередь Г.В. отдавался своей натуре: он блистал знаниями, остроумием и свойственной ему ясностью мысли. Это настроение проявлялось у него далеко не при всяком посетителе. <…> Классон имел вид человека, совершенно равнодушного к проискам царской полиции».
Здесь стоит затронуть такую зыбкую тему, как резкая реакция «освобожденцев» на показания Р.Э. Классона и Я.П. Коробка в жандармском управлении. Р.М. Плеханова комментировала их весьма пристрастно: «И Классон был слушателем Гэда, был свидетелем глубоких переживаний Веры Ивановны, Плеханова и других. Но это, очевидно, не тронуло его души. Будь это иначе, он, вернувшись на несчастную свою родину, не забыл бы того дня и, в особенности, вечера и не унизился бы до клеветы и лжи, даже перед жандармами». Еще острее реагировал упоминавшийся выше Л.Г. Дейч. Например, к «Показаниям «знатных путешественников»» он предпослал такое редакционное примечание: «Из нижеследующего читатели увидят, как возмутительно вели себя на допросах некоторые представители молодых социал-демократов начала [18]90-х гг., приезжавшие за границу для завязывания сношений с группой «Освобождение Труда».
На эти обвинения вполне достойно ответила С.Н. Мотовилова в своем письме И.Р. Классону: «До чего глупы и бестактны ее [(Р.М. Плехановой)] статьи! Ведь ясно же, что вовсе не как турист, «знатный иностранец» приехал Классон к Плеханову, а как человек, прекрасно знающий марксизм и все труды Плеханова. В те годы Струве и Классон считались лучшими марксистами в России. Возможно потому, что и тот, и другой хорошо знали немецкий язык и могли в оригинале знакомиться с трудами Маркса и Энгельса. Приехал, чтоб обсудить некоторые теоретические вопросы марксизма и с рекомендацией таких знатоков марксизма как Струве и Потресов. Потресов был большим другом Ленина, они вели очень большую переписку, когда оба отбывали ссылку. Странно, что Плеханова не упрекнула Классона за то, что он не сообщил жандармам еще фамилий Струве и Потресова, уж если правду говорить, говори всю! Вообще, разве можно ставить в упрек, то, что человек говорит жандармам?!
<…> Вообще, зачем подрезать себе крылья, когда можно обдурить жандармов, что пошел «посмотреть» на Плеханова: так, как ходят смотреть на Эйфелеву башню — диковинку. Не раз в дальнейшем Классон оказывал услуги партии во время своей службы в Баку. Эх, надо бы подобрать письма Ленина ему.
Но знаете, чем меня позабавила Плеханова. Классон, по ее мнению, понравился Плеханову и Засулич «своей свободной, слегка светской манерой держать себя». <…> Ведь ясно же — понравился он им своим глубоким пониманием вопросов марксизма, своей фантастической образованностью. <…> На самом деле, они рады были видеть человека, так хорошо знающего учение, которому они были преданы всю свою жизнь, так хорошо понимающего их.
<…> Но очевидно было что-то в Классоне, что возбуждало в его собеседниках, часто совершенно различных, чувство бодрости, радости. <…> Люди самых разных кругов, слоев общества, характеров, как-то зажигались в присутствии Классона <…>» (ф. 9508 РГАЭ).
Чем же закончилось для наших героев дело по обвинению их в «государственном преступлении»? В документе за март 1895 года была изложена следующая диспозиция: «Произведенное при С.Петербургском Губернском Жандармском Управлении дознание по обвинению Инженер-технолога Роберта Эдуардова Классона и технолога дворянина Якова Петрова Коробко в государственном преступлении, по соглашению Господ Министров Внутренних Дел и Юстиции, дальнейшим производством прекращено с учреждением за ними негласного надзора полиции по распоряжению Министерства Внутренних Дел».
Прийти к такому итогу власти подвигла, по-видимому, и такая справка Особого отдела Департамента полиции: «Не отрицая своего знакомства с эмигрантами Плехановым, Верой Засулич и Аксельродом, Классон показал, что встреча его с названными лицами произошла во время путешествия его в Швейцарии, носила случайный характер и не обуславливалась никакими противоправительственными побуждениями. <…> Расследованием не было добыто, однако, данных, указывающих на то, чтобы сношения Классона с Плехановым, Засулич и Аксельродом обуславливались целями противоправительственной пропаганды, что посещение им эмигрантов было вызвано любопытством — являются не опровергнутыми, ввиду отсутствия указаний на активное участие Классона в деле преступной пропаганды».
Однако в 1894–95 годах Р.Э. Классон входил в группу так называемых легальных литераторов-марксистов, совместно с которой кружок революционных марксистов во главе с В.И. Ульяновым-Лениным издал ряд книг. В анкетном листе (был заполнен в 1925-м) Роберт Эдуардович отмечал: «Когда я вернулся [из-за границы], то большинство моих товарищей по кружкам оказалось в тюрьмах или высланными. Участие в кружках прекратилось поэтому на некоторое время и возобновилось лишь в 1894–-95 г., когда в наших кружках стали принимать активное участие В.И. Ульянов, Н.К. Крупская, А.Н. Потресов. У меня в то время, в моей маленькой квартире образовался марксистский «салон», в котором принимали участие вышеупомянутые лица и где обсуждались все вопросы современности с точки зрения материалистического мировоззрения. Этот «салон» существовал около года и затем был прекращен благодаря аресту значительной части участников, главным образом В.И. Ульянова. Все мои политические связи с того времени были порваны, и я занялся технической работой на Охтенских пороховых заводах, где построил первую в России передачу высокого напряжения от водяной силы р. Охты.
Ни к какой партии я впоследствии [, после 1895 г.] не примкнул и занимался почти исключительно техникой вплоть до революции 1904–05 г., которая меня увлекла, так же как и моих сотрудников, но после 1906 г., в силу стечения целого ряда неблагоприятных впечатлений, я перестал интересоваться политической работой и с тех пор совершенно политикой не занимаюсь и потому ни в каких общественных организациях, профсоюзах, клубах и кооперативах не участвовал.
Во время студенчества неоднократно подвергался всякого рода арестам, хотя и кратковременным, долгое время находился под надзором полиции, который постепенно, по-видимому, ослабел, когда я перестал активно интересоваться политической жизнью. Участие мое в политике проявлялось лишь в том, что я, как директор крупнейших электрических предприятий, имел возможность давать приют целому ряду гонимых политических деятелей, что и проявилось, в конце концов, в том, что очень значительная часть современных деятелей вышла из О-ва 1886 г., Электропередачи и двух Бакинских станций. Все они дали значительный контингент революционных деятелей, так как я считал своей обязанностью каждому гонимому по мере сил давать приют и возможность работать».
 
Вот в такую компанию революционеров попал Р.Э. Классон
из-за увлечения марксизмом
(Александр Моравов. В.И. Ленин руководит марксистским кружком
в Петербурге. 1893–1895)
 
Встречи революционных марксистов с легальными начались с первого посещения В.И. Ульяновым-Лениным квартиры Р.Э. Классона на Охте в феврале 1894-го. В 1925-м альманах «Красная летопись» опубликовал письмо Р.Э. Классона в Институт Ленина при ЦК РКП (б), написанное им, по-видимому, по запросу сотрудников последнего учреждения. Их интересовал период революционной деятельности В.И. Ульянова-Ленина в Петербурге в 1894–1895 годах. В этом письме наш герой попутно описал и свой «марксистский маршрут»: «Предпосылаю несколько слов для пояснения, каким образом образовался тот марксистский «салон», в котором бывал Владимир Ильич Ульянов в 1894–1895 гг. За три-четыре года до этого при технологическом институте в Петербурге образовался первый, насколько мне известно было, марксистский кружок <…>. Кружок ставил себе целью основательное изучение Карла Маркса и затратил на это несколько лет работы. Изучение было поставлено очень серьезно и, в частности, С.М. Серебровским был составлен вопросник, содержавший около 200 вопросов, на которые должен был ответить каждый прочитавший Карла Маркса. Так же как и теперь, Карла Маркса почитали, но мало читали, и потому в большинстве случаев на эти вопросы ответов не получалось, и кандидат должен был начинать чтение сначала.
В то время в Петербурге существовал целый ряд кружков, из которых некоторые занимались вопросами политической экономии — наиболее распространенные кружки, другие — изучением первобытной культуры, Спенсера, П. Лаврова и других писателей. В 1891 году я уехал в Германию и два года изучал там марксистскую литературу, работая в то же время по технике.
В 1893 году я возобновил свои старые связи, и в 1894 году у меня в Петербурге, на Большой Охте, где я жил тогда, возник марксистский «салон», в котором принимали участие, кроме Владимира Ильича, еще А.Н. Потресов, Я.П. Коробко, П.Б. Струве, М. Туган-Барановский, С.М. Серебровский и другие. Из женщин в нем участвовали моя покойная жена, затем Надежда Константиновна Крупская и Ольга Константиновна Григорьева. Я не могу теперь после тридцати лет точно вспомнить, сколько раз бывал в этом кружке Владимир Ильич, но ярко помню, что в его присутствии происходили наиболее интересные диспуты на тему, тогда всех очень волновавшую, — о судьбах русского капитализма.
<…> Больших принципиальных расхождений в то время между участниками марксистского кружка, насколько я помню, не было, они только намечались. И собеседования, в общем, протекали в дружелюбной атмосфере, несмотря на чрезвычайно пылкие споры, обычные для романтического периода марксизма. <…> Эти собрания продолжались несколько месяцев и прекратились, кажется, в 1895 году, вследствие ареста некоторых участников собраний.
Диспуты велись преимущественно на почве применения теории Карла Маркса к объяснению русской действительности. Неизбежность развития капитализма в России в то время уже почти никем не оспаривалась. Но тогда уже ставился вопрос о том, должна ли Россия пройти все те стадии, которые прошел западноевропейский капитализм, и только после этого превратиться в свою противоположность — в социализм, или же Россия может миновать некоторые наиболее болезненные фазисы развития».
Таким образом, можно предположить, что после 1895-го Роберт постепенно отходил от марксизма и стал целиком отдаваться инженерной деятельности, которая и сделала его «персоной №1» в электротехнике (энергетике).
Однако установленный за нашим героем негласный надзор иногда давал поводы Департаменту полиции интересоваться им. Летом 1896-го было заведено очередное полицейское расследование, на сей раз по поводу бурной деятельности С.Петербургского революционного кружка «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Последовавшие затем обыски позволили обнаружить у «ряда лиц из интеллигентного класса» массу преступных улик, таких как, например, «гектограф и копировальный пресс, масса революционных изданий». Вскоре представился повод опять взять Р.Э. Классона «в оперативную разработку». Из секретного донесения от 17 августа С.Э. Зволянскому: «После обысков, произведенных в ночь на 12-е сего Августа в квартире присяжного поверенного Бауэра, было установлено наблюдение. 14-го Августа в квартиру явился известный Вашему Превосходительству инженер-технолог Роберт Классон. Вследствие сего Классон был подвергнут обыску как лично, так и по месту жительства (дом №26 по Панфиловой улице Охтенского [полицейского] участка). Так как обыски эти были безрезультатны, то помянутое лицо оставлено на свободе».
В этом письме, к сожалению, не сообщалось, как Р.Э. Классон объяснил обстоятельства своего визита к знакомому помощнику присяжного поверенного, уже арестованному. Но, скорее всего, он не растерялся и свел все к сугубо бытовой стороне, например: «пришел занять денег, или — принес старый долг». При допросе Константина Бауэра 17 августа его очевидное знакомство с Р.Э. Классоном затронуто не было, и наш герой и далее оставался на свободе, хотя и под негласным надзором полиции. И это можно определить сейчас как некое «чудо». Ведь все упомянутые лица (и многие другие, с которыми общался наш герой) состояли под негласным или даже особым надзором полиции, арестовывались и ссылались.
В январе 1897-го Департамент Полиции «уведомил Действительного Статского Советника Небол[ь]сина, на его запрос, что определение инженер-технолога Роберта Классона преподавателем по электротехнике на специальных курсах для рабочих представляется нежелательным». Понятно, что таковая нежелательность вытекала из политической неблагонадежности нашего героя. Что касается «специальных курсов» для рабочих, то они были кратко описаны в очерке Марка Каменецкого «Инженер Классон» («Техника — молодежи», №7, 1936): «Р.Э. Классон прекрасно понимал, что для создания новой отрасли техники — электротехники, нужны грамотные люди. В ту пору их еще не было. Роберт Эдуардович принимает деятельное участие в воспитании таких кадров. В феврале 1896 г. он входит в состав комиссии по устройству школы для рабочих-электротехников при [Императорском] Русском техническом обществе. Через несколько месяцев школа была открыта. Она должна была подготовить «простых» рабочих к исполнению обязанностей старших рабочих-электротехников. Занятия в школе были два раза в неделю вечерами и в воскресенье днем. Принимались лица от 20-летнего возраста. Преподавателями были профессора и инженеры».
В феврале 1897 г. по казенным Охтинским пороховым заводам был издан приказ об увольнении состоявшего на службе по вольному найму инженер-технолога Р.Э. Классона, согласно его рапорту. С февраля до августа того же года, поступив уже в частное, акционерное «Общество электрического освещения 1886 г.», он работал над проектированием новой электростанции на Обводном канале, а затем его перевели в Москву. Об обстоятельствах такого «пассажа» со стороны нашего героя мы расскажем в следующей главе.


* В упоминавшемся ранее жандармском обзоре упоминалось, тем не менее, что в 1892 г. к дознаниям было привлечено 619 «государственных преступников», в 1893-м — 568.