Дыхание войны

 Ю.Ф. Медведев

Что можно рассказать о войне? Может ли рассказ заставить хоть частично, хоть краешком души коснуться того, что испытал каждый фронтовик? Наше поколение 20-х годов прекрасно знало романтику и героику гражданской войны по рассказам очевидцев, книгам, и вот — война, война нашего поколения.

Безмятежный солнечный день 22 июня для меня, девятиклассника, был полон сказочных чудес, ожидавших меня в каждом уголке моего поселка Электропередача, в его озерах, окружающих лесах, в его карьерах. Кто из нас не жил в безоблачном огромном мире детства, где царили для каждого «мама, солнце и я»? Часов в 10 утра я повел одного нашего московского гостя посмотреть наши рыболовные раздолья (хотя сам я не был рыбаком, но озера и карьеры знал). Мы как раз подходили к мужчине, который ловил рыбу на скворцовских карьерах, когда услышали, как обогнавшая нас женщина, запыхавшись, говорила ему: «Бомбили Киев, Минск…». Вот так для меня «открылась» война.

Прошли еще два с лишним года, когда пришел и мой черед увидеть, почувствовать всем своим существом, ощутить своей кожей смертельное дыхание этой бездушной, безжалостной, слепой и дикой машины по имени «ВОЙНА».

Мне не приходилось подниматься в атаку под смертельный свист пуль и разрывов снарядов. Мне не пришлось сталкиваться с танками один на один, когда единственная и самая надежная броня — это твоя гимнастерка, а в руке бутылка с бензином и привязанными к ней рядком спичками (это потом будут бутылки, смесь которых, разлившись, загоралась сама). Мне не пришлось участвовать в захватывающих рейдах в тыл врага. Я был связистом в артполку. Просто я, как многие и многие тысячи советских солдат, делал свою «будничную работу», которая отличалась от обычной своей «круглосменностью», неустроенностью быта и смертельной опасностью.

Город Великие Луки Калининской области. Сюда я с пополнением приехал на поезде где-то в конце марта 1944 года. Пополнение — это группа солдат, которых набирали в запасных полках для нужд фронта. Наш полк уже ушел — шло наступление наших войск. На следующий день мы должны были догонять наш полк пешком. Это «всего-то каких-то 43 км».

Выстроил нас наш командир. Приказал собраться на этом месте утром следующего дня и скомандовал: «Разойдись!» А куда? Город — одно название, все мало-мальски теплые места, каморки и норки забиты нашими солдатами. Котельная какая-то… Одни развалины. На бетонном полу — костер. Мы — на котлы. Там сохранилась изоляция, и она казалась нам теплой. Я не помню, как я спал, и спал ли я вообще. Вместо сна какой-то бред. Котел — костер — «заготовка» дров (отрывали доски от щитов, которыми были забиты окна) — опять котел (там все-таки потеплее). И в этом полусне как зловещее напоминание о войне, как угроза нашим жизням вслед за оторванной доской посыпалась земля, а вслед за ней лениво, как бы нехотя, по этой земляной осыпи прямо к костру выкатился огромный неразорвавшийся снаряд. Он не разорвался, хотя для таких снарядов бывает достаточно небольшого толчка, чтобы разорваться. Испугались ли мы? Не успели. Через мгновенье мы его «обжили» и сидели на нем около костра.

На следующий день с утра до поздней ночи мы шли эти «каких-то 43 км». Шли сквозь минные поля, о которых нам сообщил наш старший и сообщали таблички по краям дороги. Это был оборонительный рубеж немцев, который они укрепляли года 1,5. Поля, окружавшие нас, были сплошь покрыты бурьяном, напоминающим кустарник — такой он был по высоте и густоте. Двое из нашей команды не дошли до места, сделав «лишний шаг» в сторону от дороги во время привала. Они подорвались на шпринген-мине (прыгающая мина).

Наконец та самая ст. Насва, куда мы шли. И снова никого нет. Снова наш полк ушел догонять отступавших немцев. На сей раз мы остановились в огромной землянке, вырытой сбоку обрыва. Здесь была наша передовая. Лучше ли там было, чем в котельной? Дверей нет, окон нет, печки нет. И опять костерок на земле, плащ-палатки на окнах и дверях. О тепле не помню, но дым был.

Старший команды сказал, что над нами начинается поле, где на днях наша пехота шла в атаку. Человека три таких же любопытных, как и я, поднялись на это поле.

Мне помнится оно безмерным. Края его терялись в какой-то жуткой бесконечности. Под чистою луной необычайно ярко сиял снег. Пройдя несколько шагов, мы наткнулись на бесформенную кучу — это были наши погибшие солдаты. Тишина стояла удручающая. Казалось, что лунный свет звенит, освещая последние движения наших солдат. Позы были невероятными, полные «крика» боли, предсмертного движения. Невдалеке чернела еще такая же груда тел и еще…

Есть картина художника Верещагина — «Апофеоз войны». На ней изображена пирамида человеческих черепов, над которой вьются вороны. Наверное, изобразить это поле человеческих страданий в последний миг жизни, которое увидели мы, было бы не менее потрясающим.

Притихшие, молчаливые, мы вернулись в нашу землянку. Так прошла вторая «фронтовая» ночь.

В следующий день мы прошли (скорее «проковыляли») всего 20 км и догнали наш полк. Шли через деревни, сожженные, стертые с лица земли, без единого мирного жителя. Всюду разбитая и брошенная немецкая военная техника и трупы немцев. Они вызывали совсем иные чувства. Чувства омерзения, гадливого ощущения и злорадства: «Что, достукались?!» Глядя на них, я не думал об их матерях, об их женах и детях. Они как-то не представлялись мне людьми. Это было что-то вроде ненужного хлама на свалке мусора.

И вот «сам» фронт. Снова ночь… Горизонт в кровавых отблесках близких и далеких пожарищ. Пулеметные и автоматные очереди, неожиданные артиллерийские налеты на наши тылы и какой-то особый, неверный и тревожный свет осветительных ракет, вдруг неожиданно возникающий и так же неожиданно пропадающий, после чего темнота становится еще темнее.

На этот раз я спал «комфортно» — зарывшись в стог сена — мягко, уютно, нигде не дует, наружу торчит только нос!

Потом все это превратится в привычные фронтовые будни, в одни нескончаемые сутки. Будут версты дорог Латвии, Польши. Будут кровь и смерть многих моих товарищей, будут и мои раны. И сколько бы я не сталкивался со смертью, всякий раз меня поражала ее неожиданность, нелепость, случайность. Но, как бы это не происходило, мы как бы смирялись с этой «данью» войне. Никто не впадал в истерику, не лил бесконечные слезы.

У меня не было друзей, потому что у меня была такая служба — связист. А что это такое? Два человека сидят на аппарате, причем буквально привязанные к нему. Один сидит с трубкой на ухе, а другой бегает по связи и готовит нам обоим еду. Ну где же здесь дружба? Сегодня я с одним, завтра — с другим. Потом я стал командиром орудия, но это было кратковременно.

Многое предстояло пережить и перевидеть. Особенно (для меня) в последние три дня войны в Польше на Висле. Это был как 41-й год, но в «перевернутом» виде. Во-первых, это было 1–3 февраля 1945 года. Во-вторых, это не мы, а немцы вырывались из окружения. И тоже, как у нас в 41 году, у них не было танков, самолетов, тяжелой артиллерии. Однако я все испытал: два раза чуть не попал в плен, у меня (в это время я был командиром орудия) заклинило пушку, я потерял коней (мы пушку возили конями), мне пришлось оставить пушку (катить ее было невозможно — снег), мое последнее ранение.

Но до сих пор первые ощущения войны не оставляют меня, проникнув в мое естество, и остаются там.