Классон Глава 11 ч.1

  Раздвоение Р.Э. Классона: Раушская станция и «Электропередача»

В Москве наш герой появился летом 1906-го. Ему была предложена должность регионального технического директора «Общества электрического освещения 1886 г.» с годовым окладом 10 000 руб. плюс тантьема (определенный процент от прибыли). Несколько его сотрудников, не все одновременно, но тоже вернулись из Баку на Раушскую станцию. Это, например, были Н.И. Языков, А.Б. Красин и В.В. Старков.

Первое время жизнь в Первопрестольной казалась весьма «пресной»: не происходило землетрясений, нефтяных пожаров, не дул ужасный норд, не обваливалась штукатурка, не было жары, солитеров, никого из знакомых не похищали ради выкупа кавказские разбойники! Однажды Роберт Эдуардович проснулся ночью от явного землетрясения и вскочил на ноги. Землетрясение продолжалось, шагнув, он наткнулся на зеркало, сделав шаг в другую сторону, наткнулся на второе и, наконец, сообразил, что едет из Москвы в С.-Петербург в вагоне первого класса.
 
С.И. Классон с детьми (слева направо — Софья, Екатерина, Татьяна, Павел и Иван), бонной и няней, примерно 1906 г.
 
Нашему герою в том же доме — Садовники, 11 (ныне это дом № 9 на Садовнической ул.), где Классоны в 1897–1900 гг. обитали на третьем этаже, предоставили служебную квартиру из восьми комнат, которая занимала весь второй этаж плюс две комнаты с ванной на третьем этаже. В 1918-м семью Р.Э. Классона большевики немного «уплотнили», отобрав помещения на третьем этаже.
В Москве Р.Э Классон затеял очередной грандиозный проект — реконструкцию и расширение станции на Раушской набережной. И осуществлен он был, как всегда, в сжатые сроки: феврале 1907-го началось строительство нового машинного здания и котельной, а в ноябре уже было пущено новое оборудование. Тогдашний практикант, а затем полноценный инженер В.Д. Кирпичников вспоминал в 1926-м: «Во время постройки электрических станций Роберт Эдуардович всегда непосредственно руководил работами, отдавая постройке все время с утра до поздней ночи, занимаясь одновременно и проектированием, и заказами оборудования. Он лично вникал во все мелочи постройки и монтажа, всячески стремился механизировать строительные работы, снабдить их с самого начала электрической энергией, электрическим освещением, хорошими транспортными средствами и прочим. Что особенно поражает во всех постройках Р.Э. — это тот быстрый темп, с которым он строил свои станции и электрические сети. Р.Э. совершенно не выносил медленного темпа, даже тогда, когда этого как будто бы требовала экономика. И в результате он был прав, так как те небольшие переплаты на ускорение работ сторицей возвращались из-за сокращения строительного периода и более раннего приступа к эксплуатации» (Памяти Р.Э. Классона. МОГЭС, 1926).
Работы 1907-го стали началом коренной реконструкции станции, которая продолжилась в 1911–15 годах. В 1911-м построили и перекрыли новое здание вокруг и над старым. Затем разобрали старое здание, сняли котлы левой половины котельной, на их месте установили и ввели в работу половину новых котлов. И, наконец, в правой половине котельной старые котлы тоже заменили на новые. Стенографист И. Соловьев вспоминал: “Однажды, дожидаясь Р.Э., проф. Рамзин сказал мне: «Удивительный у вас кудесник Роберт Эдуардович, он строит кожух над старой котельной, не останавливая работу котлов». Как известно, Р.Э. старую котельную заключил в новые расширенные стены, а потом прежние стены разобрал” (Памяти Р.Э. Классона. МОГЭС, 1926).
Под эту реконструкцию мастер котельной Иван Вячеславович Николаев выпросил лифт: “Я попросил его [(Р.Э)] поставить в котельной подъемную машину [(лифт)], указывая на то, что оборудование котельной располагается на трех этажах, и по узким железным лестницам ходить будет весьма трудно. Он вынул счетную [(логарифмическую)] линейку, быстро прикинул и сейчас же сказал: «Машина Вам будет». Через несколько дней мне стало известно, что подъемная машина заказана. Так просто и быстро Р.Э. подчас решал сложные вопросы” (Памяти Р.Э. Классона. МОГЭС, 1926).
Вот как о реконструкции и, вообще, о значении Раушской станции для Первопрестольной вспоминал позже сам Р.Э. Классон: «Постепенно темп развития становился все быстрее и быстрее и в последние годы перед революцией достиг чрезвычайной интенсивности, когда прирост станции превосходил прирост станций в большинстве европейских городов. К 1912 г. было устроено очень большое уличное освещение лампами накаливания. Первые трамваи тоже получали ток от Центральной станции, и только в 1907 г. была выстроена отдельная трамвайная станция.
<…> К началу нынешнего столетия станция была застроена машинами почти полностью, но, в то же время, начался процесс вытеснения паровых машин паровыми турбинами. Вообще Московская станция попала в эпоху головокружительного развития электротехники. То, что ставилось в этом году, через год, через два старело, надо было заменять более новыми машинами и механизмами. Электрические счетчики старели так быстро, что их приходилось заменять новыми зачастую даже раньше, чем все старые были установлены на места. Этот быстрый рост и постоянная замена одних механизмов и машин другими требовали все нового и нового капитала.
<…> Через десять лет после своего открытия станция была признана устаревшей, и решено было заменить паровые машины паровыми турбинами. К этому времени станция успела освободиться от опеки иностранной техники, персонал ее почти целиком состоял из русских инженеров. И когда началась постройка, сначала новой чисто турбинной станции рядом с прежней, а затем и замена паровых машин большими турбинами, то вся эта большая работа была проделана почти исключительно русскими инженерами и техниками. Когда десять лет тому назад, через пятнадцать лет после своего открытия, Московская станция стала строить подсобное себе предприятие — первую в России районную станцию «Электропередача», то не только все работы, но и все проекты были исполнены русскими инженерами и персоналом Московской станции, совершенно без всякого участия иностранцев. В этом заключается одна из крупнейших заслуг Московской станции, она воспитала в течение двадцати пяти последних лет целые кадры русских инженеров и техников. Путем долгого подбора она сформировала образцовый станционный персонал.
<…> В истории русской электротехники Московская станция играла исключительно выдающуюся роль. <…> Статистика Московской станции была образцовой и послужила прототипом для выработки статистики целого ряда провинциальных станций. Те технические опыты, которые могла делать богатая Московская станция, шли на пользу не только ей, но и всем остальным станциям страны, и к ее образцовой лаборатории прибегали не только московские, но и провинциальные учреждения.
<…> Московская станция особое внимание уделяла подбору персонала. Сотни рабочих проходили через станцию, наиболее способные и добросовестные оставались на станции и уже сроднились с ней на десятки лет. Сейчас Московская станция, празднующая свой 25-летний юбилей, имеет очень много служащих и рабочих, которые работают на ней с самого ее основания, считают предприятие своим родным и не покидали его в худшие, тяжелые времена 1919 года, несмотря на все лишения и на возможность устроиться в других местах выгоднее. <…> Эта тесная связь персонала со станцией является главнейшей причиной мощи и выносливости станции, на ней держится все производство. В том же самом здании, в котором стояли раньше слабосильные машины, теперь стоят мощные турбины, сами по себе занимающие немного места, но все вспомогательные механизмы (трубы, электрические приборы и прочее) расширились до чрезвычайности, и на станции стало тесно. Только старый опытный персонал, знающий все закоулки и каждый гвоздь на станции, мог поддерживать непрерывную работу станции в течение долгого ряда лет» («Юбилей Московской государственной электрической станции (9 XII 1897 — 9 XII 1922)», ф. 9508 РГАЭ).
Естественно, что все эти работы велись под удовлетворение постоянно растущего спроса. Станция интенсивно присоединяла к себе новых потребителей. Непрерывно росла осветительная нагрузка. А постепенное проникновение разрастающейся кабельной сети на фабрично-заводские окраины Москвы вело к увеличению не только осветительной, но и двигательной нагрузки. КПД Раушской станции и сети летом 1909-го составлял 8,5–9,5%, а средняя себестоимость электроэнергии — 3,15 копейки за киловатт-час. В 1911-м постоянно снижавшаяся плата за присоединение абонентов, чему способствовала все большая разветвленность кабельной сети, была вовсе отменена. Что опять же привело к росту числа абонентов. Стоит отметить, что в начале XXI века (в наши дни!) российские энергетики добились-таки ввода этой пресловутой платы: мол, не на что развивать распределительные сети. В Москве им удалось вытребовать до 45 тыс. руб. за присоединение 1 киловатта (на низком напряжении), в С.-Петербурге — до 41 тыс. руб.!
Вот как вспоминал Р.Э. Классон о политике снижения тарифов и присоединения новых потребителей: «По мере развития Московской станции тарифы ее с каждым годом падали, но не из благотворительных соображений, а из чисто коммерческого расчета, с целью расширения производства и более широкого оборота. Перед войной технические тарифы были настолько низки, что огромное большинство фабрик и заводов Москвы предпочитало пользоваться энергией от Центральной станции вместо того, чтобы самим производить ее на маленьких заводских станциях. Мелкие станции постепенно закрывались, а Московская станция становилась сердцем и жизненным нервом не только городского населения Москвы, но и всей ее фабричной и заводской промышленности. Остановка такой станции была бы равносильна катастрофе, так как остановилась бы вся жизнь города с телефоном, телеграфом, газетами, заводами, уличным освещением, театрами и прочее». («Юбилей МОГЭС».)
Отметим, что станция останавливалась два раза по полчаса из-за отсутствия инвестиций и полной изношенности оборудования только в 1920-х. А в апреле 1908-го на Москве-реке случилось небывалое наводнение, которое затопило все набережные, а Раушскую станцию вывело из строя на несколько дней. Это событие можно было бы квалифицировать современным термином форс мажор, т.е. чрезвычайными, объективными обстоятельствами. В.Д. Кирпичников рассказывал о борьбе со стихией так: «Наводнение началось в четверг. Час за часом прибывала вода. Сначала показались отдельные струйки в подвалах, потом струйки эти обратились в ручьи, потоки. Р.Э. энергично распоряжался. Срочно, в течение одного — двух часов устанавливались новые насосы с моторами, ставились новые эжекторы для откачки воды. Боролись с водой одни сутки, вторые сутки и, наконец, на исходе вторых суток взорвался пол в аккумуляторном помещении, и хлынул такой каскад воды снизу вверх, что никакие насосы спасти станцию не могли. И вот, во время этого наводнения, когда весь персонал был разбит на дежурства, так как нужно было работать непрерывно, несколько дней подряд, Р.Э. находился на станции бессменно. Ни один из молодых инженеров не мог вынести этой работы. Я помню, как мы сидели с ним тогда около 12-й турбины на полу, и, на 13 лет моложе его, я не выдержал такой работы — заснул, а Р.Э. был бодр и энергичен» (Памяти Р.Э. Классона, МОГЭС, 1926).
И. Соловьев тоже не смог пройти мимо этого эпизода: «Небывалое в Москве наводнение в 1908 году затопило Московскую станцию. Она представляла собой остров, окруженный со всех сторон водой, и добраться до нее можно было лишь в лодке. <…>Водой были залиты все помещения станции, вся обмотка генераторов была промочена, ее пришлось просушивать, а иногда и перематывать вновь. Работы продолжались день и ночь, и только благодаря героическим усилиям Р.Э. [и всего персонала] Московская станция была спасена, и через неделю она могла вновь работать, и работала без всяких аварий в дальнейшем. Как выяснилось впоследствии, вода сильно повредила фундамент станции, и, если бы своевременно не были приняты меры, ее разрушение было бы неизбежно. Тотчас же по окончании работ по ликвидации [последствий] наводнения Р.Э. образовал комиссию из ответственных работников для принятия необходимых мер защиты станции на случай будущих наводнений. Благодаря принятым мерам Московская станция была превращена в корабль с водонепроницаемыми перегородками» (тот же источник).
Приведем здесь заодно один забавный эпизод из эксплуатационной практики, уже по воспоминаниям инженера Общества 1886 г. Федора Алексеевича Рязанова: “Из дежурных инженеров весьма своеобразным был изобретатель В.А. Варганов. Однажды в его дежурство днем начали взрываться под землей на дворе станции муфты кабелей, соединяющих трансформаторную подстанцию с распределительными устройствами 6 кв и 2 кв. Взрывы происходили один за другим через несколько минут. Классон звонит и спрашивает дежурного инженера, в чем дело. Варганов, твердо усвоивший, что дежурный инженер не должен теряться и оставаться спокойным, отвечает: «На станции все спокойно, взрывы продолжаются». Как-то вечером в его дежурство на станцию явился репортер от какой-то газеты. Варганов ознакомил его со станцией. Неизвестно, какие он при этом давал пояснения, но на следующий день в газете появилась статья с описанием станции. Статья изобиловала образными сравнениями вроде следующих: «паровые котлы вибрировали под большим давлением» или «паровые турбины, как огромные слонихи, дрожали на своих основаниях»” (ф. 9592 РГАЭ).
Должность заведующего кабельным отделом при Раушской станции в 1909 году занял Г.М. Кржижановский, который в 1926-м на вечере памяти Р.Э. Классона так описывал обстоятельства своего перехода на новую службу: «Вспоминаю, что в 1909 году, когда я работал в Ленинграде, как раз в это время Роберт Эдуардович искал кабельного инженера в Москву, и ему указали на меня. Когда он сам приехал из Москвы в Ленинград переговорить, передо мной стоял выбор: либо перейти в Москву, либо остаться в Ленинграде на весьма льготных условиях. Вспоминаю, что беседа с Классоном, после длительной разлуки с ним, этот привлекательный образ открытого ясного человека, веселого, полного сил, с увлечением рассказывавшего, какие большие работы предстоят в Москве при переделке московской сети на 6 000 вольт, все это решило вопрос для меня. Я решил, какие бы льготы мне в Питере ни предлагали, поеду с ним в Москву. И я скажу, что не раскаялся в выборе. Я рад, что пришлось и мне пройти отчасти школу технической работы под руководством Классона. У него, действительно, было возможно многому поучиться всякому технику. Он был великолепный знаток европейской техники, а, главное, удачный великолепный искатель в этой технике. Он с удивительной быстротой читал колоссальное количество западных журналов и в огромной массе прочитанного умел находить главное, существенное и интересное, и, как активный человек, запрягал окружающий персонал и заставлял работать таким образом, чтобы то или другое техническое усовершенствование не висело в воздухе, а реализовалось в жизнь».
Мастер котельной И.В. Николаев вспомнил в 1926-м такой трогательный эпизод: “В 1907 году один из временных рабочих похитил на станции кусок медной трубы, весом около двух пудов, и поздно вечером провозил его на извозчике. Близ Ильинских ворот его задержал постовой городовой и отправил в городской [полицейский] участок. На третий день после этого случая ко мне на станцию пришла жена рабочего и стала просить меня, чтобы я провел ее к директору. Я пошел с ней к Роберту Эдуардовичу. Мы встретили его в коридоре около его кабинета. Не успел я объяснить Р.Э. в чем дело, как эта женщина, обливаясь слезами, упала в ноги Р.Э., что ему очень не понравилось, и он сказал ей: «Вот уж, голубушка, этих глупостей не делайте». При этом он наклонился, взял ее под руку и пообещал сделать все, что от него будет зависеть. Успокоенная женщина ушла. Скоро после этого из городского участка прислали извещение о том, что похищенное принадлежит станции, и станция должна направить своего представителя. Этим представителем был назначен я. Долго мне пришлось убеждать пристава в том, что эта труба не имеет никакой ценности и что рабочий должен быть освобожден. После этого из участка прислали бумагу, в которой нужно было удостоверить, что «Общество 1886 года» ничего не имеет против освобождения рабочего. Резолюцию на этой бумаге сделал Р.Э. Рабочего освободили”.
И еще эпизод, на ту же тему: “В ночь на 1 января 1910 года, по неосторожности одного из рабочих, в подвал котельной была напущена в громадном количестве нефть. Это было весьма неприятное дело, и мне очень не хотелось доводить о нем до сведения Роберта Эдуардовича, чтобы не огорчать его, но сказать ему я был обязан. Поэтому я позвонил ему по телефону на квартиру, хотя было раннее утро. Он сейчас же пришел, поздравил всех нас с Новым годом. Я провел его в подвал и показал на новые нефтяные источники. Увидев это, он сделал свою обычную гримасу. Я объяснил, как это произошло. Он сказал на это: «Ну что же делать, Иван Вячеславович, кто ничего не делает, у того ничего не случается». И потом, не боясь, что испортит свой костюм, принялся вместе с нами откачивать нефть <…>.
Стояло морозное утро. Это было в 1912 году. Светило яркое солнце, когда я встретил Р.Э. около котельной, из которой я только что вышел. После обычного приветствия он спросил меня, отчего я так плохо выгляжу. На мой ответ, что мне нездоровится, очевидно, от переутомления, он сказал: «Вам, батенька, нужно поехать недельки на две на Электропередачу, Вы там отдохнете и немного освежитесь. Там Вам дадут лыжи, и Вы можете побегать на них». Я пробовал протестовать, но он настоял на своем, и я уехал”.
И, наконец, своеобразный, но всегда доброжелательный юмор нашего героя (опять же, по И.В. Николаеву): “Если при работах кто-нибудь рисковал упасть, обжечься [паром] и прочее, то Роберт Эдуардович в таких случаях говорил нам: «Зачем рисковать и вводить меня в расход на покупку Вам венка». А когда между нами, сослуживцами, в присутствии Р.Э. происходил горячий спор, и он видел, что этот спор переходил границы, то, называя нас лордами или генералами, говорил: «Не ссорьтесь, генералы». И если эти генералы не унимались, то он подходил к самому воинственному, брал его за руку, немного выше локтя, при этом мышцы немного сжимал и говорил: «Всегда случается плохо, когда генералы дерутся — от этого бывает проиграна вся кампания». После такой шутки все генералы успокаивались и расходились со смехом”.
А вот эпизод из воспоминаний И.В. Николаева, характеризующий Р.Э. Классона не столько как человека, сколько как «продвинутого» инженера: “В 1909 году мне нужно было поехать в Германию для лечения. Роберт Эдуардович дал мне несколько рекомендательных писем, чтобы я мог там осмотреть электрические станции и заводы. Причем посоветовал обязательно побывать на электростанции во Франкфурте-на-Майне, так как она была совсем новая и представляла большой интерес. Когда я осматривал одну из станций в Берлине, то инженер, сопровождавший меня, после того, как узнал, что я с Московской электрической станции, с немецкой корректностью мне сказал: «Я охотно покажу Вам нашу станцию, но должен Вам сказать, что не Вам нужно смотреть у нас, а нам — у Вас, так как ваш директор Классон не упускает ни одной новинки и устанавливает все лучшее у себя». Таким его знали за границей”.
Здесь стоит отметить, что И.В. Николаев вовсе не преувеличивал. Так, наш герой прочитал в одном из технических журналов приведенную в самой общей форме рекомендацию: следует стремиться к тому, чтобы водогрейные трубки парового котла максимальное количество энергии получали непосредственно тепловыми лучами, а не через горячий воздух. Тогда заведующий Раушской станцией Николай Иванович Зауэр произвел соответствующие опыты и переделал котлы. Теперь у них были вертикальные топки с топливными форсунками, расположенными внизу и направленными вверх. КПД котла стал выше по сравнению с прежней конструкцией, когда форсунки устанавливались наверху, и горячий воздух шел (какое-то время вместе с пламенем) сначала вниз, а затем уже вверх к водогрейным трубкам. После чего к Н.И. Зауэру стали приезжать немцы посмотреть топки и договориться о приобретении лицензии под применение его топок, на которые он получил патенты.
Подводя итоги деятельности Р.Э. Классона как опытного организатора проекта по реконструкции Раушской станции, следует отметить быструю замену морально устаревавшего оборудования, высокие темпы работ, массовое присоединение новых потребителей и ликвидацию мелких станций, создание единой кабельной электросети Москвы и переход на более высокое напряжение, снижение тарифов.
В 1912-м в частной лечебнице в Петербурге «от разбитого сердца» умерла С.И. Классон, было ей всего сорок восемь лет. Из воспоминаний сына Ивана: «Осенью 1909-го мы надолго задержались в Лиханьеми. Маме трудно было решиться ехать в Москву и делать вид, что все в порядке. [Все же, Софья Ивановна решилась на этот переезд.] <…> Мама сказала нам о согласованном с отцом решении, что она с нами поселится на зимы вне Москвы, упомянула о мнении отца, что она на детей хорошо влияет.
<…> Самое первое время в Выборге у нас все было благополучно. Но вскоре у мамы начались сильные головные боли (а вообще ни у нее, ни у отца голова никогда не болела). <…> Мама стала думать о лечении снова за границей, попросила приехать в Выборг Соню (ей было [в 1911-м] девятнадцать лет), оставила ее старшей в семье и уехала в Берн. Между тем здоровье мамы ухудшалось, и тогда в конце зимы 1911/12 г. было решено — я думаю, Соней с отцом — <…> привезти маму в Петербург в частную лечебницу. Соня ее там [потом] навещала, приезжая из Выборга.
2 мая старого стиля 1912 года мама умерла в лечебнице. Ей было сорок восемь лет. <…> На третий день Соня, Таня и приехавший [из Москвы] в Петербург отец похоронили маму на Волковом кладбище. Она перед смертью высказывала желание повидать детей.
Когда я упорно болел в Берлине в 1928–29 годах, то запрашивал в письме Соню, чем болела мама. Не знаю, искренне ли, но она ответила, что мама умерла от разбитого сердца. Отец после похорон повидал нас в Выборге, быстро вернулся в Москву и уехал в свой очередной шестинедельный отпуск, дав указание, чтобы начатый постройкой дом на «Электропередаче» был готов к его возвращению, что и выполнили почти точно. <…> В середине июня [1912 года] мы уехали в Москву (ф. 9508 РГАЭ).
В 2004-м автор этих строк, когда с женой ездил осматривать Петербург и его пригороды, то добрался и до Волковского кладбища. Ни в администрации кладбища, ни в церкви святого Иова нам не смогли (или не захотели?) показать какие-либо бумаги за 1912 г.: «что вы хотите, ведь с тех пор случились война с немцем, две революции, гражданская война, блокада города в Отечественную войну — все документы утрачены». Тем не менее, около двух часов я ходил галсами по кладбищенским дорожкам, пытаясь визуально обнаружить могилу бабушки. Но затем осознал безнадежность сего занятия: чтобы внимательно осмотреть все могилы, потребовалась бы как минимум полная рабочая неделя.
В то же время разговоры с ленинградцами-петербуржцами и двухчасовой осмотр православной части кладбища позволили предположить и другую причину полного отсутствия документов столетней давности: кладбищенские власти втихую продают бесхозные могилы новым «питерским». Средний «тариф» составлял в 2004-м около тысячи долларов, ну а дальше, по-видимому, шли наценки за близость к знаменитым могилам и за другие привлекательные особенности. Бесхозных могил стало особенно много, после того как многие ленинградцы погибли на фронтах или не вернулись из эвакуации или умерли от голода и бомбежек, не оставив потомков. Рачительная администрация Волковского кладбища систематически демонтирует полуразрушенные надгробия бесхозных блокадных могил (они были сделаны по типовому образцу из весьма непрочного бетона) и выкладывает ими дорожки.