Роберт Классон и Мотовиловы

 

Роберт Классон и Мотовиловы
Биографические очерки
Публикуется впервые
 
Глава 15. О Классоне как инженере и человеке
 
На вечере памяти Р.Э. Классона в 1926 году много говорили о нем как «инженере и человеке».
В.Д. Кирпичников: «Характерным было отношение Р.Э. к опасности, которую он встречал всегда лицом к лицу, беря на себя самую ответственную и в то же время самую опасную работу. Мне пришлось совместно с ним участвовать в целом ряде аварий, и я всегда поражался той смелостью, распорядительностью и присутствием духа, с которыми он их ликвидировал. Много раз в его руках рвались многоамперные высоковольтные предохранители, рядом и над ним перекрывало оглушающе ревущей вольтовой дугой высоковольтные сборки, и, тем не менее, он снова в следующую аварию опять бросался в самые опасные места.
Будучи человеком дела в лучшем смысле этого слова, Р.Э. совершенно не выносил канцелярщины, бумажной волокиты, потока анкет, безответственного контроля и многочисленных комиссий и, по иронии судьбы, умер на заседании комиссии по топливу.
Что еще поражало в его отношении к работе на станциях — это безграничная любовь к предприятию, которым он управлял. Причем любовь его распространялась как на неодушевленное — машины, здания, как на динамику предприятия, на движение всего потока энергии, которая из топлива превращается в электрический ток, так и на весь обслуживающий персонал, составлявший одно целое с этой неорганической природой. Р.Э. умел этот обслуживающий персонал спаять в коллектив, дисциплинированный и преданный своему делу. Он умел подбирать людей и заражать их своей любовью к предприятию, а это для электрической станции, работающей непрерывно, имеет громадное значение.
 
К старшим своим помощникам, старшим и средним инженерам Р.Э. был [весьма] требователен. От лиц, получивших техническое образование, он требовал дальнейшего совершенствования и проявления в работе тех качеств, которые были присущи ему — любви к делу, чувства долга, работоспособности, серьезного и вдумчивого подхода ко всем вопросам, энергии и настойчивости, распорядительности и отсутствия страха в минуты опасности. На сто процентов его никто не удовлетворял, но, тем не менее, он сумел объединить вокруг себя большое число крупных инженеров, которые шли за ним, как за вождем, и горячо любили его.
 
Наоборот, к рабочим он был чрезвычайно снисходительным и никогда ни одного из них не уволил за ошибку. Будь та ошибка невольной или происшедшей вследствие небрежности. Р.Э. неоднократно говорил, что тот инженер или рабочий, который ошибся и видел результаты своей ошибки, в будущем никогда этой ошибки не повторит, и потому он гораздо более ценен для предприятия, чем работник никогда не ошибавшийся. Р.Э. совершенно органически ненавидел только сознательное нежелание добросовестно работать и ложь и боролся с этими недостатками беспощадно.
 
Как во время своей деятельности в период капитализма, так и после октябрьской революции Р.Э. всегда защищал материальные интересы рабочих сначала перед капиталистами, за что имел неоднократные неприятности, а потом и перед Государством, причем он всегда говорил, что каждый рабочий и инженер должен быть поставлен в такие условия, чтобы своим личным отношением к делу мог повысить как свой заработок, так и свое положение. И, действительно, из рабочих, служивших под начальством у Р.Э., со временем выработалось много хороших механиков, занимающих ныне большие должности.
 
<…> В академическом смысле этого вопроса он никогда никого не учил. Но, тем не менее, у него имеются сотни и тысячи учеников и последователей. Ведь тридцать лет тому назад, когда он начал работать в электротехнике, не было ни одного русского инженера или электрика-практика, который умел бы обращаться с трехфазным током и многочисленными приборами, с которыми мы в настоящее время имеем дело.
 
Стоя во главе целого ряда электрических станций, Р.Э. всегда сам разбирался в этих приборах, учился с ними оперировать и затем обучал этому своих ближайших помощников, которые распространяли эти знания и опыт, в свою очередь, среди своих помощников и последователей. Сотни инженеров, работая в качестве помощников Р.Э., пользовались его повседневными указаниями и приобретали от него как положительные знания, так и самое уменье эти знания применять с пользой для дела. Сотни инженеров, получивших практический стаж под руководством Р.Э., работают в настоящее время в Союзе, и многие из них занимают весьма ответственные посты.
За шесть лет работы в Баку Р.Э. особенно много времени посвятил студентам-практикантам. За это время под его руководством работало свыше ста студентов. Еще зимой 1903 года из разговоров в Технологическом Институте я узнал, что лучшая практика, как в смысле отношения директора, так и в смысле интересности работы — это практика у Р.Э. на Бакинской электрической станции. Я решил во что бы то ни стало туда поехать. Получивши рекомендацию от профессора Явейна, я сумел попасть на практику и там познакомился с Р.Э., который показался мне идеалом инженера и директора. От практикантов он требовал серьезного и вдумчивого отношения к делу, предоставлял и требовал полной самостоятельности и конкретного подхода к делу, учил нас, что каждый инженер должен одновременно заниматься несколькими вопросами, заставлял учить иностранные языки, главным образом немецкий и английский, и читать техническую литературу. Выполняя сам различные работы раньше, чем поручить их своим помощникам, он совершенно не терпел белоручек. Я думаю, что роль Р.Э. в практическом воспитании ныне работающих на электрических станциях инженеров очень велика и, во всяком случае, во много раз больше, чем если бы он работал как профессор высшего учебного заведения».
 
А.Н. Ефремов: «Р.Э. был нежным семьянином, любящим мужем и любящим отцом. Взаимоотношения его с детьми были чисто товарищеские, совершенно равные, и каждый их успех его чрезвычайно радовал и он никогда не уставал рассказывать об этих успехах. После него осталась вдова (он был женат вторым браком) и пятеро детей от первого брака, из них — два сына и три дочери.
 
Отдых от своей огромной работы Р.Э. признавал только на охоте. Охотник он был страстный, увлекающийся. Во время глухариного тока выезжал в глухой лес в два-три часа утра, где залегал в шалаше со своим большим приятелем, егерем т. В. Мамуниным, тоже страстным охотником. «Вот, смотрите на мои трофеи, сразу каких двух богатырей уложил, увлеклись подлецы в своей драке», — говорил Р.Э., показывая двух великолепных глухарей, привезенных им с охоты. «Я испытываю чувство зависти к другим только на охоте», — частенько высказывался Р.Э., в особенности когда, как он сам говорил — «пропуделяет», что правда бывало с ним редко, по лисице или волку, или если зверь вышел не на его номер, а на номер соседа. Увлекался Р.Э. также ездой на велосипеде. В Баку — увлекался верховой ездой. Стрелок он был чрезвычайно меткий и, например, при состязании с револьвером в своем кружке, он обстреливал всех.
 
В обществе Р.Э. был всегда центральной фигурой, всегда любезен, со всеми одинаков, всем находил что сказать и отличался особенным, своеобразным, чисто «классоновским» остроумием. Его милые шутки, острые словечки и живая беседа всегда восхищали всех. В особенности нужно отметить его глубокое уважение к женщинам, к которым он относился всегда с особой предупредительностью, не взирая ни на какой ранг.
Р.Э. в личной жизни был очень прост. Вставал всегда рано: зимой в 7 часов утра, а летом, на своей любимой «Электропередаче», зачастую уже в 5 часов утра его можно было видеть шагающим от торфососа к торфососу, за работой которых он наблюдал и давал личные указания и разъяснения мотористам, крановщикам и десятникам. Характерно отметить, что Р.Э. не терпел совершенно никаких услуг для себя и обслуживал себя всегда сам. Даже больной он не допускал, чтобы ему оказывали самые необходимые услуги: «Зачем, зачем, я сам могу все это сделать».
 
Р.Э. в совершенстве знал русский язык, и его письма — и деловые, и личные — отличались особенной яркостью и образностью, так же чисто «классоновским» стилем. Р.Э. обладал также и тонким художественным вкусом. Он очень любил музыку и пение, понимал их, и о музыкальных произведениях и их исполнении подчас давал такие меткие отзывы, что им мог бы позавидовать любой заправский рецензент. Он очень высоко ценил музыкальное образование горячо любимой им своей жены Е.Н. Классон.
 
Любил Р.Э. природу, понимал ее, очень интересовался жизнью диких животных и птиц. Он был неутомим в ходьбе. Совершая прогулки или осмотры полей гидроторфа, он до последних дней бодрым шагом мог ходить по несколько часов подряд. И часто спутники его — молодые инженеры взмаливались о пощаде и просили, как говорил Р.Э., «пардону», а сам он хоть бы что, мог бы проходить еще час-другой без всяких признаков усталости».
 
Н.К. Крупская: «В 1895 г. Р.Э. входил в группу, работавшую над составлением сборника «Материалы к характеристике нашего хозяйственного развития». В группу входили Струве, Потресов, Р.Э., Владимир Ильич, Степан Иванович Радченко, Старков. В группе шли горячие споры. Каждая статья тщательнейшим образом обсуждалась. В.И., рассказывая об этих собраниях, часто приводил то или другое верное и остроумное замечание Р.Э.
 
<…> Потом и В.И, и я не виделись с Р.Э. многие годы. В.И. встретился с ним уже тогда, когда была совершена революция, когда уже была Рабоче-Крестьянская Власть. В.И. не раз рассказывал о своих разговорах с Р.Э. В.И., конечно, понимал прекрасно значение техники, значение крупной промышленности, как базы социализма, и поэтому особенно интересовался всем, что касалось возможности крупного размаха в области строительства промышленности. Однажды он принес рукопись Р.Э. В этой рукописи, с одной стороны, развивались большие планы с большим размахом, с другой стороны, была деловая критика тех обстоятельств, которые мешают развитию техники в данных условиях и которые требуют тех или других изменений для того, чтобы техника могла делать быстрые успехи. В.И. к этой рукописи Р.Э. отнесся с большим вниманием и не раз перечитывал ее.
Как-то пришел В.И. и говорит, что Р.Э. хочет со мной поговорить. И вот мы встретились с Р.Э. после двадцати пяти лет [разлуки]. Не очень складный разговор вышел, как всегда бывает, когда так долго люди не видятся, а от разговора осталось впечатление: разными путями к одной и той же цели. То, что с самого начала говорилось, что лежит в основе марксизма, это высокое развитие техники, как базы социализма, с одной стороны, и с другой стороны — упорная работа над организацией перестройки всего общества. Тут одна балка крепит другую.
Это был мой последний разговор с Р.Э. Больше мне не пришлось его видеть. <…> Но образ Р.Э., как человека с крупным размахом, как человека и в своей специальности умевшего подойти по-марксистски, как человека чрезвычайно вдумчивого, весьма тонкого, по-товарищески умевшего относиться к людям, остался у меня и останется до конца жизни».
 
Сын Иван: «Отец был сангвиником. Людей впервые его встретивших, он поражал своей активностью, жизнерадостностью, общительностью, при полном отсутствии рисовки, и ровным отношением к людям. Он отличался быстротой соображения, хорошей памятью, любовью к делу — в сочетании с огромной выдержкой, последовательностью в работе и пунктуальностью: сам не опаздывал и ненавидел опоздания. По мнению многих людей, знавших его, Классон был интересным и остроумным собеседником и обаятельным человеком.
При исключительных уме, способностях — к физике, механике, экономике, психологии, живым языкам, чувству красоты в природе и искусстве — и жизнерадостности, своим большим увлечениям — инженерной работе и охоте он остался верен на всю жизнь.
 
У студентов-технологов была многолетняя традиция брать коллективом абонемент в ложу в Мариинском театре. Обычно это была дешевая ложа на одном из верхних ярусов. Звук туда доходил хорошо, но вся сцена и певцы на ней были видны сверху, как вспоминал отец, почти в горизонтальной проекции. Классон побывал почти на всех оперных спектаклях, но особенно любил «Аиду», «Травиату», «Кармен», «Руслана и Людмилу». У него не было хорошего музыкального слуха, он никогда не пел, но иногда насвистывал (например, при игре в шахматы) некоторые арии (из «Травиаты» в частности) и марши (из «Аиды», «Кармен»). Так я запомнил несколько оперных мелодий, прежде чем сам услышал эти оперы. Я не помню, чтобы отец когда-нибудь бывал на симфонических оркестрах.
 
В студенческие годы Классон при разговоре по телефону впервые обнаружил, что почти глух на одно — левое — ухо. Впоследствии, в 1910-х, он стал хуже слышать и на другое ухо. Ушной врач регулярно делал ему продувания, что, может быть, стабилизировало слух. Тем не менее, он хорошо приспособился к плохому слуху, участвовал в заседаниях, говорил по телефону, слушал музыку, бывал в театре, в обществе. Высокие — женские и детские голоса — он лучше слышал, чем мужские. При шуме, например, в машинном зале или в автомобиле он понимал негромкий разговор лучше, чем люди с нормальным слухом. Из его детей слабость слуха унаследовала только дочь Татьяна, у которой она проявилась тоже в молодости.
Классон был требователен к рабочим, но особенно к инженерам. В то же время он бережно относился к людям и считал, что способный человек, не умышленно и не по небрежности сделавший даже крупную ошибку, вряд ли ее повторит.
 
Классон не уклонялся от необходимости делать замечания своим сотрудникам или детям и иметь с ними разговор на неприятную тему, но делал это, насколько возможно, тактично. По его словам, в молодости он часто писал очень резкие деловые письма, но убедился, что они почти никогда не достигают цели — в отличие от деловых разговоров, в которых обоснованная резкость иногда бывает полезна.
Он говорил, что выше всего ценит гражданское мужество и больше всего ненавидит хулиганство и хамство и с сожалением замечал, что оба эти явления наиболее распространены, а гражданское мужество особенно редко — в России, пережившей три столетия крепостного права. Он не любил толпы — неорганизованного скопления людей.
 
Недостатками Классона были повышенная нервозность, раздражительность, нетерпеливость. Он чересчур доверчиво и недостаточно критично относился к людям и лишь в последние годы жизни пришел к убеждению, что «люди не выносят хорошего обращения» или «портятся от хорошего обращения».
Классон был на «ты» только со своей матерью, сестрами, женой, детьми и товарищами по киевской гимназии. Со всеми остальными взрослыми людьми он был на «вы». Он никогда не обращался на «ты» односторонне к своим подчиненным, как это — по непонятной причине — широко принято у нас.
Он был доступен. Вход в его служебный кабинет в Москве был из коридора, а не через комнату секретаря, как это обычно [принято] в наше время. Если он был занят, например, совещанием или диктовал стенографистке, то зажигал красную лампу при входе.
 
Классон был любящим отцом, очень заботился о здоровье, физическом воспитании, духовном развитии детей, их обучении иностранным языкам — и трое из них знало, как и он, три языка, кроме русского. Старшего сына он в шесть лет учил гребле, а в семь — черчению с рейсшиной в трех проекциях, а позже счету на логарифмической линейке. Взрослым детям он был близким другом.
 
Близкими товарищами Классона стали: со студенческих лет Я.П. Коробко, со времени работы в Баку — Л.Б. Красин, Э.А. Ленер, А.В. Винтер, В.В. Старков, затем и Г.Б. Красин. Дружбу с ними он сохранил до конца жизни.
Классон доверял людям. Будучи в отпуске и плавая на лодке на одном из озер на севере Италии, он обратил внимание на легкие весла, спросил лодочника, сколько они стоят, заплатил и договорился с ним, что лодочник пошлет весла посылкой в Баку. Вернувшись из отпуска, Классон вскоре получил эту посылку.
Отец был наблюдателен и в «свете». Однажды, будучи в Художественном театре с дочерью и сыном, он в антракте показал им, как забавно, стоя у стены рядом с зеркалом на бельэтаже, наблюдать дефилирующую публику на подходе к этому зеркалу: люди, еще не видя свое отражение, поправляли прическу, одежду, осанку, заботились о выражении лица.
 
Классон хорошо знал классическую литературу, особенно ценил Тургенева, Герцена, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Шиллера, Гете, а из новых писателей — Джека Лондона. <…> Отец иногда очень к месту цитировал классиков, например, что «с глупостью даже боги борются тщетно» Шиллера (когда он увидел, что я курил). Ему нравилась чья-то дореволюционная острота: «Россия по недоразумению считается сельскохозяйственной страной, [на самом деле] она страна музыкальная — ведь в ней больше консерваторий, чем сельскохозяйственных высших учебных заведений!». О каком-нибудь особенно возмутившем его явлении в царской России он говорил: «в демократической стране это вызвало бы запрос в парламент!»
У Классона был большой диапазон интересов в технике, науке и экономике. Он считал, что архитекторы при проектировании жилых и служебных зданий должны были бы учиться у проектировщиков кораблей и железнодорожных вагонов, достигших исключительно высокого использования кубатуры кают и купе. Он был убежден, что в пассажирском сообщении между Москвой и Ленинградом авиация не может конкурировать с ночными поездами со спальными вагонами, в последних время в пути целиком используется на сон, утренний туалет и завтрак. В дневных поездах он, если мог выбирать, ехал сидя спиной к движению, так как при крушениях бóльшая часть травм — это переломы ног ниже колен о противоположную лавку при резком торможении поезда.
 
Кроме его творческой натуры у Классона были еще две страсти: охота и путешествия. В Баку он охотился на кабанов, на гусей и уток на оз. Лиман. Прочитав в немецком руководстве по искусству стрельбы из дробового ружья рекомендацию, целясь в летящую птицу, смотреть обоими глазами, Классон сразу это испробовал и стрелял в этот раз гораздо хуже обычного. Но уже при втором выезде на охоту результаты нового способа стрельбы превзошли все ожидания.
 
В 1908-11 гг. он был членом Московского охотничьего общества, ездил главным образом на зимнюю охоту на зайцев, лис и волков. На осеннюю охоту на уток изредка ездил в имение Армандов — в Заболотье за нынешним Загорском [ранее — Сергиевым Посадом]. С начала строительства «Электропередачи» он охотился преимущественно там, особенно любил охоту зимой на лис и весной охоту на тетеревов и глухарей на току и на вальдшнепов на тяге. С ухудшением здоровья охота оставалась единственным видом спорта, которому Классон остался верен.
 
В зиму 1907/08 года, когда выпало много снега, он, становясь на номер (т.е. занимая место перед началом гона обложенного зверя), сошел с лыж и провалился по пояс в снег. И вот в апреле 1908-го на Страстной неделе в Москве произошло небывалое наводнение, все набережные оказались затопленными. Станцию на Раушской набережной — после двух суток круглосуточной работы по установке насосов и эжекторов для откачки воды из ее подвалов — все же затопило, и ее пришлось остановить на несколько дней. После спада воды промокшую обмотку генераторов сушили, сначала в режиме короткого замыкания. Классон отмечал потом с юмором, как одна из газет написала: на станции сейчас сушат машины, а когда они высохнут, то будут сушить электроэнергию!
Он любил чистый воздух, солнце, море и горы. Начиная со своей работы в Баку и до революции, отец пользовался ежегодным 6-недельным отпуском, который до 1914 г. проводил за границей, большей частью на юге на Средиземном море или в горах. Он много раз бывал в Швейцарии и Италии, побывал на юге Франции, в тогдашней Австро-Венгрии в Доломитах, Далмации, на острове Бриони, в Константинополе (ныне Стамбул), который считал красивейшим городом, Смирне (Измир), Греции, Египте, где поднимался на пирамиду. По служебным делам был один раз в Дании и Швеции. Иногда в начале или конце отпуска он заезжал к матери в Киев или к семье на Балтийское море.
 
Классон много лет болел своеобразной формой грудной жабы. Летом 1914 г. война помешала ему пройти курс лечения в санатории за границей. В 1915-17 гг. он проводил отпуск в Крыму. В 1919 г. лечился в санатории над [курортом] Монтре в Швейцарии. При поездках в Германию по делам Гидроторфа в 1921 и 1921/22 годах он, поглощенный мыслями о развитии Гидроторфа, откладывал санаторное лечение и прошел его лишь в 1923 и 1924 гг. в Наухайме и в 1925 г. в Киссингене. Несмотря на болезнь Классон мог много ходить, не бросал охоты, был исключительно работоспособен и жизнерадостен.
 
Отец был немного выше среднего роста, имел хорошую осанку, был подвижен. Досужие журналисты писали про него неправду: что он был сухощав, что у него были тонкие пальцы, что он заикался, носил кожаную куртку, ходил в городе (в ВСНХ, в комиссию ГОЭЛРО и т.п.) в высоких болотных сапогах! На самом деле в городе и до и после революции носил пиджачный костюм и шляпу, в холодное время года — пальто. В городе ходил с тростью. Сапог в городе, а кожаной куртки и кепки вообще не носил.
 
<…> Классон на всех стройках и предприятиях в эксплуатации, которыми он руководил, обращал особое внимание на подбор по-деловому работоспособных кадров, воспитание их, их материальное и бытовое положение, безопасность работ. Он умел создавать у своих сотрудников глубокий интерес к делу. Его страстность в работе действовала заразительно. В результате с ним стали работать такие выдающиеся инженеры, а позже и химики, и мастера, как Н.И. Языков, Л.Б. Красин, В.В. Старков, В.Д. Кирпичников, А.В. Винтер, А.Г. Штумпф, И.В. Николаев, Удалов, А.В. Эйхель, Дмитрий Яковлевич Крашенинников, А.И. Швальбах, Б.А. Барсуков, Б.М. Крылов, Ф.А. Рязанов, Землянский, А.В. Волков, И.А. Бауэр, П.Н. Ефимов, Л.А. Ремизов, К.Е. Мягков, В.В. Блюменберг, Б.В. Мокршанский, Н.В. Земцов, Г.Л. Стадников, Н.Н. Гаврилов, П.Г. Грудинский».
Хотя Р.Э. Классон скончался в самом расцвете своего творческого потенциала, но произошло это печальное событие весьма своевременно, как это ни цинично звучит. Тем самым он избежал трагической участи, как потом станет понятно, многих сотен «буржуазных спецов», обвиненных во вредительстве и шпионаже в пользу иностранных разведок, сосланных в лагеря или сразу же расстрелянных.
 
В конце 1930 года чекисты начали фабриковать дело о «вредительстве» в МОГЭСе. Один за другим был арестован ряд видных инженеров Мосэнерго, в том числе и В.Д. Кирпичников. Однако что-то у следователей не сложилось, дело МОГЭС было пересмотрено, приговор решили считать условным, инженеры были освобождены и смогли работать, правда, не в МОГЭСе.
 
В этом деле Р.Э. Классон, конечно же, был бы выигрышной фигурой для чекистов. И именно ему, как члену правления МОГЭС, могли бы быть предъявлены многие из обвинений, звучавших на процессе «московских энергетиков» 1930-31 годов.
 
Поскольку Р.Э. Классон не дожил до 1930-го и тем более до 1937-го, то его как крупного инженера с почестями похоронили на Новодевичьем кладбище. Как тогда было принято, похоронная процессия по пути останавливалась на Красной площади у мавзолея В.И. Ульянова-Ленина.
 
«Траурная процессия направилась на [Новодевичье] кладбище через Красную площадь,
где около мавзолея В.И. Ленина была сделана краткая остановка. Перед мавзолеем были склонены знамена и стяги, оркестр исполнил Похоронный марш. Похоронная процессия растянулась более чем на версту»
 
15 февраля состоялось заседание правления МОГЭС, которое решило: «В тяжелые годы, 1918-21, главная работа по электроснабжению Москвы пала на станцию «Электропередача», выстроенную по инициативе Р.Э. Классона и сыгравшую в годы революции такую крупную экономическую и политическую жизнь. Поэтому станция «Электропередача», являющаяся в полном смысле этого слова творением рук Р.Э. Классона, имеет все основания именоваться его именем».
В марте 1926-го правительство РСФСР переименовало «Электропередачу» в Государственную электрическую станцию имени инженера Р.Э. Классона. А в Тимирязевской академии президиум ВСНХ учредил на торфяном факультете две стипендии имени Р.Э. Классона для лиц, работающих над обезвоживанием торфа.