Роберт Классон и Мотовиловы

 Роберт Классон и Мотовиловы

Биографические очерки
Публикуется впервые
Продолжение, начало в №№ 4–6, 8–19, 21–22 газеты «За наш Электрогорск! Город» и в №№ 1–7 газеты «Город Электрогорск. Факты и Мнения»
Глава 16. «Классонята»
 
Так родственники называли между собой детей Софьи Ивановны и Роберта Эдуардовича Классонов — Софью (родилась в 1892-м), Татьяну (1896), Ивана (1899), Екатерину (1901) и Павла (1904).
 
«Классонята», слева направо: Татьяна, Павел, Софья, Екатерина и Иван (ок. 1908 г., Москва)
 
Судьба их в начале «линии жизни» была вполне благополучной. Детей обеспеченных родителей обихаживали и учили уму-разуму няня, бонны, гувернантки, домашние учителя. Возможно, лишь отсутствие любви родителей друг к другу, раздельное проживание супругов несколько омрачали теплую семейную атмосферу.
Из воспоминаний И.Р. Классона о своем пребывании в Баку:
«Моя сестра Катя родилась 2 ноября (старого стиля) 1901 г. Отец вспоминал, что в этот день забил самый большой нефтяной фонтан.
<…> Меня первый раз, в три или четыре года, возили в театр — на оперу «Снегурочка». Мама заранее рассказала содержание сказки и о том, что в ней Снегурочка растаяла, а в театре живая певица растаять не может и поэтому она опустится под сцену — провалится. Я вспоминал потом, что считал этот момент самым главным в представлении и поэтому все время ждал, когда же она провалится».
О «московско-дачном периоде» 1903–09 годов:
«Зиму 1903/04 года мама и четверо детей с няней жили на Пречистенке. <…> В ту зиму началась русско-японская война. <…> При сильных морозах на мостовой у Пречистенских ворот жгли костры, у которых грелись в перерывах между прохождением конок форейторы.
<…> Зиму 1905/06 года мама с нами жила в большой квартире на пятом этаже в доме Страхового общества [«Жизнь»] на Моховой, в котором потом, в советское время была приемная М.И. Калинина. Отец в ту зиму еще работал в Баку, но был у нас проездом в Москве, когда мы сидели вечерами при свечах.
<…> В августе 1906-го отец переехал [из Баку] на работу в Москву и получил большую [служебную] квартиру на втором этаже дома №11 на Садовниках плюс две комнаты с ванной на третьем этаже. <…> Отец учил меня чертить на ватмане, на чертежной доске с рейсшиной <…>. Родители пригласили художника Сорохтина давать Соне уроки рисования. Позже он учил рисованию и меня, а потом чистописанию — я отвратительно писал.
<…> Отец решил приучить нас к простейшей гимнастике на снарядах. В детской поставили деревянный портал с подвешенными трапецией, кольцами, канатом и шестом. Отец в тот год вместе с Кирпичниковым и еще кем-то из сослуживцев брал уроки фехтования у одного француза. Он же[, француз,] показал нам один раз простые упражнения на кольцах, трапеции и лазание по канату. На одних руках, как француз, я не мог, но забираться по канату на руках с ногами научился быстро.
Кажется в 1908-м, мама пригласила для нас учительницу танцев — молодую балерину Большого театра по фамилии Дума, с тапером. Когда мы немного научились более легким танцам и даже кое-как вальсу и мазурке, мама стала устраивать у нас вечеринки <…>. Кроме танцевальных вечеринок родители устраивали даже маскарад — в костюмах, но без масок.
<…> Лето 1908-го мы провели в Мерикюле (близ Нарвы) — большом дачном месте <…>. К нам однажды приезжал отец. Он с мамой ездил в Выборг — помочь ей выбрать и купить участок для постройки собственной дачи».
Осенью 1910-го родители окончательно разъехались.
«Вскоре мы переехали на дачу в Лиханьеми. <…> Отец навестил нас летом 1909-го. Мы поплавали с ним на нашей лодке к ближайшим островам (обычно мы плавали с дворником Эмилем). Тогда отец сказал нам, что мы зря боимся подводных камней и не боимся пересаживаться, чтобы грести по очереди. Потому что пересадки в открытой воде очень опасны, так как лодка может опрокинуться, а никто из нас плавать не умел. Отец тогда посоветовал не лить помои в выгребную яму, а сыпать в нее сухой торф. Мама завела на нашем участке небольшой огород и ягодник. Так что мы, дети, впервые увидели, как растет садовая земляника, малина и овощи.
<…> Кухарка у нас была местная. От нее в нашу семью вошли такие блюда, как пирог с клюквой, с ревенем, кисель из ревеня.
<…> Летом 1911 г. мама выяснила, что в Выборге нет русской мужской гимназии, а есть реальное училище. Окончание гимназии давало право поступления на любой факультет университетов и во все высшие технические институты. <…> Все это мне объяснили и поставили вопрос, хочу ли я учиться в гимназии, чтобы потом решать, поступать ли в университет или технический институт (раньше этот вопрос не возникал!). Теперь я охотно согласился учиться в реальном, так как считал себя в будущем инженером, как отец, а не врачом, юристом, учителем или ученым. Так окончательно решилось, что мы поселяемся в Выборге.
<…> Здание реального училища выходило на площадь с русской православной церковью. А двор училища примыкал ко двору женской гимназии, и через стену между дворами можно было передавать записки. Маму очень поразило, когда Таня рассказала, что многие старшие гимназистки в большую перемену встречаются на улице с реалистами. Вскоре в училище состоялся вечер, на него пригласили и девочек из женской гимназии. Инспектор организовал для младших классов игры и восклицал при этом: «ловите барышень!» Услышав мой рассказ, мама сказала: «тогда неудивительно, что в старших классах процветает ухаживание».
В России мальчики и девочки обучались раздельно, к тому же никакого полового просвещения в школах не было — в отличие от школ в Германии, где его ввели.
<…> В раннем детстве няня нам объясняла, что новорожденных приносит ангел. Еще на Пречистенке [в Москве] я впервые услышал от Сони и Тани, что девочкам неприлично показываться мальчикам обнаженными. Мама сексуальной темы не любила и, только когда дети спрашивали, давала им минимальные разъяснения.
<…> Заучивая слова молитвы: «Дух же целомудрия, смиренномудрия и любви даруй мне, рабу твоему», я спросил маму, что такое целомудрие. И она объяснила, что это когда у человека нет влечения к обнаженным телам и к ухаживаниям мужчин за женщинами и женщин за мужчинами».
В мае 1912-го С.И. Классон умерла в петербургской лечебнице. Обстоятельства ее одинокой смерти стали потрясением не столько для «Классонят», сколько для мотовиловских родственников, среднее поколение которых в результате прекратило свои контакты с Р.Э. Классоном. Соответственно прервались контакты и с «Классонятами».
Далее в своих воспоминаниях И.Р. Классон описывал период, который можно определить как «без мамы, но с папой и, иногда, с мачехой Евгенией Николаевной»:
«В середине июня [1912 года] мы уехали [из Выборга] в Москву. <…>.
Вскоре мы переехали на «Электропередачу» на лето. Отец и я поселились в южной комнате второго этажа с балконом-лоджией. Кабинета у отца на «Электропередаче» не было. Со своими сотрудниками он обычно встречался на большой веранде первого этажа, летом служившей и столовой. Там же он принимал гостей и посетителей.
По предложению отца Соня и я учились ездить верхом, а я еще и стрелять в цель из малокалиберной винтовки на расстоянии в 35 м. <…> Соня ездила в амазонке на дамском седле на молодой, очень удачной вороной кобылке Муньке (купленной на конный двор «Электропередачи» за 175 руб.) Ее учителем был Валерьян Иванович Богомолов, уже переселившийся из первой палатки в гостиницу и ведавший прокладкой и улучшением грунтовых дорог в [бывшем] имении.
<…> В эту зиму 1912/13 г. отец часто брал меня с собой на «Электропередачу». А в Москве он заставлял меня учиться верховой езде в манеже рядом с цирком на Цветном бульваре.
<…> Отец, вероятно, считал, что присутствие в семье [мачехи] Евгении Николаевны могло бы нас, детей (кроме [уже взрослой] Сони) травмировать, и мы очень редко ее видели или о ней слышали, как о его знакомой. Например, он попросил ее помочь ему купить Кате зимнюю одежду. Во время приступа грудной жабы, когда он оставался дома больше одного дня, Евгения Николаевна его навестила, и я ее впервые увидел. Он приезжал с ней на несколько дней на «Электропередачу», но только не во время наших каникул, а когда нас там не было, то есть в учебное время — осенью и весной.
<…> В марте 1914 г. мне исполнилось 15 лет, и отец подарил мне дробовую двустволку 20-го калибра. После чего я убил первую лисицу. В 1914-18 годах мы, дети (начиная с 1915 г. без Сони), жили летом большею частью на «Электропередаче».
Здесь надо пояснить, что до приобретения Газпромом Мосэнерго, включая и ГРЭС им. Р.Э. Классона, дробовая двустволка находилась в музее последней. В настоящее время музей закрыт для посетителей и даже для потомков Роберта Эдуардовича. Зато власти Электрогорска решили организовать свой музей, в бывшем доме для приезжих (доме Р.Э. Классона), и, по информации директора ГРЭС Евгения Александровича Михеева, туда должны переехать не только двустволка, но и трость Р.Э. Классона, а также его огромный дубовый стол и два книжных шкафа с полкой между ними, подаренные музею электростанции его потомками.
Перейдем теперь к описанию «линий жизни» каждого из «Классонят».
Павел. Согласно записям И.Р. Классона:
«Павел Робертович Классон родился в 1904 г. В 1925 г. он получил заграничный паспорт и уехал учиться в Германию. Год проходил обязательную для немецких техникумов практику на заводе Сименса в Берлине, затем учился в техникуме в Констанце <…>, получая стипендию от Правления МОГЭС. После окончания техникума по теплотехнике вернулся в 1932 г. в СССР, работал в Ленинграде на двух больших заводах. В марте 1938 г. он был арестован и приговорен к 10 годам по 58-й статье. Но затем, по его заявлению, дело было пересмотрено, и Павла приговорили к трем годам за «антисоветские высказывания». Он говорил мне в 1941 г. после освобождения, что одним из ставившихся ему в вину «высказываний» было: «мюнхенское пиво лучше ленинградского» и т.п.
Весной 1941 г. он был освобожден, работал в г. Луге, оттуда в начале войны эвакуировался — сначала пешком, потом поездами и пароходом на Волгу, а оттуда его выслали на Алтай. Затем в 1942 г. был в трудовом лагере на Урале. В конце 1942 г. почтовая связь с ним оборвалась, после его письма, что он вскоре будет призван в армию. Попытки навести справки о нем — ничего не дали. Значительно позже жена Павла получила справку райвоенкомата (по ее новому месту жительства), что Павел пропал без вести в июле 1944 г.»
 
Павел Классон, 1934–35 гг.
 
Мы имеем уникальную возможность дать подробную «линию жизни» младшего брата И.Р. Классона со слов самого героя. Дело в том, что в ноябре 2008-го в руках автора этих строк, после запроса в Центральный архив ФСБ, оказалось следственное дело на П.Р. Классона. Оно было привезено в Москву из Петербурга и любезно предоставлено мне, как его родственнику, для просмотра, выписок и даже фотографирования.
Павел: «В апреле 1925 года я получил в Москве советский заграничный паспорт. <…> Мой брат Иван Робертович Классон, который на пять лет старше меня, находился уже в это время в Берлине, где он учился в Высшей технической школе. За границу он выехал тоже по советскому паспорту осенью 1922 года. В конце 1924 года уехал по советскому паспорту в Германию мой приятель Юрий Викторович Кирпичников. Таким образом, мое желание получить инженерное образование в Германии было вполне естественным, тем более что в 1925 г. в СССР не было гигантов машиностроения, которые появились в годы первой пятилетки. Поэтому у меня было сильное желание попасть для стажировки на крупные машиностроительные заводы за границей.
Мой покойный отец написал личное письмо директору Тоннемахеру, одному из директоров фирмы Сименс-Шуккерт в Берлин с просьбой устроить меня практикантом на заводы этой фирмы, так как для поступления в технические учебные заведения Германии требовался одногодичный практический стаж. <…> Кроме того, облегчался вопрос с визой на въезд и пребывание в Германии. В двадцатых числах июня 1925 года я выехал из Москвы в Берлин через Себеж и Ригу. По приезде в Берлин я первое время жил вместе с братом, а затем — отдельно от него. С 1 июля 1925 г. я приступил к работе в качестве практиканта на заводах фирмы Сименс-Шуккерт [под Берлином].
<…> В 1926 году, 11 февраля, умер на заседании в ВСНХ мой отец, <…> я и мой брат получили для продолжения образования за границей персональные стипендии в размере 200 рублей золотом в месяц каждому.
<…> По окончании одногодичной практики на заводах Сименса и после соответствующей подготовки по ряду предметов я поступил на машиностроительный факультет Инженерной школы в Констанце на Боденском озере (Южная Германия).
<…> В 1927 году я впервые посетил Швейцарию и познакомился с моими родственниками в Женеве, которых до тех пор не знал.
<…> В 1930 году, весной я окончил Инженерную школу и получил звание инженера. Как я уже указывал ранее, в мои намерения, которые покойный мой отец одобрял, входило не только получение мною за границей инженерного образования, но и приобретение практического стажа на заграничных заводах. С этой целью я предпринял шаги для прохождения годичной стажировки на ведущем европейском Турбостроительном заводе фирмы Браун Бовери и Ко в Бадене в Швейцарии. <…> Я проработал на заводе Браун Бовери до весны 1931 года, при этом никакой зарплаты не получал и числился волонтером, работающим для повышения квалификации».
В общем, отец, а затем и его доброе имя обеспечили Павлу «зеленую улицу» в учебе и получении практического стажа. И, по-видимому, из него мог бы выйти классный турбинист-машиностроитель в любой стране. Но только не в сталинском СССР, как мы увидим дальше.
Об опасностях жизни «под большевиками» наш герой стал задумываться еще в Германии:
«В декабре 1930 года я встретился в Цюрихе (20 минут езды на поезде от Бадена, где я жил) с директором Эдуард Рейнгольдовичем Ульманом, который был в это время директором электростанции в Лодзи в Польше. Я его знал, так как он бывал у нас на квартире в Москве до революции, после которой он уехал за границу. Он говорил, со мной об арестах в Москве в связи с процессом Рамзина, в частности об аресте Виктор Дмитриевича Кирпичникова, который в свое время был ближайшим сотрудником моего отца. Ульман развивал в разговоре ту мысль, что при таких условиях мне не стоит возвращаться в СССР, так как я могу быть тоже арестован. Этот разговор хотя произвел на меня большое впечатление, но никаких практических выводов я из него не сделал.
<…> В <…> 1931 году я видел в Берлине еще раз директора Ульмана, он вел со мной такой же разговор как и в декабре 1930 года в Цюрихе, указывая мне на невозможность моего возвращения в СССР. Им была сказана фраза о том, что «твой отец вовремя умер, так как он не избежал бы участи других специалистов и был бы арестован».
Под влиянием всех этих разговоров я заколебался в вопросе возвращения в СССР.
<…> В 1932 году я закончил мою стажировку у фирмы Сименс и получил об этом соответствующее удостоверение. Когда я прощался с моим техническим руководителем, инженером В. Штендером, он спросил меня в полушутливом тоне: не думаю ли я, что меня поставят в России к стенке потому, что я так долго был за границей.
<…> Желая работать в области паротурбостроения, я поехал в Ленинград, получив рекомендательное письмо от А.В. Винтера <…>. В результате я поступил инженером в паротурбинный сектор НИКТИ с месячным окладом в 500 руб. Работал я под непосредственным руководством начальника сектора инженера Владимир Федоровича Рорбах. <…> В конце 1932 года или в начале 1933 г. Рорбах уехал, будучи швейцарским подданным, за границу. В феврале 1933 года произошло слияние НИКТИ с ленинградским областным теплотехническим институтом. Вся администрация была новая, которая меня не знала. Были проведены большие сокращения технического персонала. В том числе и я был уволен по сокращению штатов 1 марта 1933 года. Это было для меня большим разочарованием, так как ровно через полгода после моего возвращения в СССР я оказался без работы, вопреки уверениям Уполномоченного НКТП в Берлине о том, что буду иметь в СССР большую и интересную работу».
В своих «чистосердечных показаниях» Павел не указывает, почему был сокращен именно он, учившийся в Германии и стажировавшийся на лучших европейских турбостроительных заводах. Кроме того, что «администрация была новая, которая меня не знала». Рискнем предположить, что основной причиной избавления от «лишнего специалиста» было его непролетарское происхождение, «неправильная национальность» — советский немец и беспартийность.
Продолжим «линию жизни» нашего героя:
«Не имея здесь знакомых, я поехал в Москву, где обратился к Иван Ивановичу Радченко, который работал вместе с моим покойным отцом и знал меня с 1912 года, а также видел меня за границей, приезжая в командировки в Берлин (например, в 1926 году). В 1933 году И.И. Радченко занимал какой-то пост в области торфяной промышленности. Узнав, что я проживаю в Ленинграде и нахожусь без работы, он мне дал рекомендательное письмо к Иван Ивановичу Кондратьеву, тогдашнему начальнику Главка Судостроительной промышленности. При этом Ив. И. Радченко указал, что я найду работу по специальности, как турбинщик, на заводе Северная Верфь, где раньше работал его сын Алексей Иванович Радченко.
<…> После этого я обратился с вышеуказанным письмом из Москвы к И.И. Кондратьеву и был действительно направлен в турбинный цех завода Северная Верфь (ныне завод им. Жданова). 17 апреля 1933 года я приступил к работе в турбинном цеху, в бюро подготовки производства. По указанию тогдашнего начальника бюро инж. Зельдича мне была поручена работа с иностранным специалистом Германом Кобелем, германским подданным, что объясняется плохим знанием им русского языка и тем, что я немецким владел в совершенстве.
<…> Поскольку я все время работы (7 часов в день плюс иногда сверхурочные*) проводил совместно с Г. Кобелем, у нас, естественно, установились дружеские отношения. Он пригласил меня к себе на квартиру, желая познакомить со своей женой. Жена его — русская еврейка (это указывает на то, что он не был фашистских убеждений), женился он на ней в Ленинграде. Я был у него на квартире раза три. По моей просьбе он мне достал в «Инснабе» мыло, калоши и еще какие-то вещи, за которые я ему заплатил советскими деньгами указанные им суммы».
Отметим здесь, что согласно семейной легенде П.Р. Классон был арестован как раз за попытку купить калоши у иностранного туриста. Но описанный выше эпизод свидетельствовал и о жутком дефиците любого ширпотреба в СССР.
«Еще осенью 1933 года я случайно встретил на проспекте Володарского зав. бюро паровых турбин завода им. Сталина Марк Иосифовича Гринберга, он знал меня по моей работе в НИКТИ, где он работал по совместительству. Он предложил мне перейти в лабораторию паровых турбин завода им. Сталина. <…> Примерно в это же время, то есть в начале 1934 года, я женился на Любовь Петровне Фомичевой, с которой познакомился в 1932 году.
<…> С 1 апреля 1934 г. я работал на заводе им. Сталина в лаборатории паровых турбин <…>. В мае 1935 г. за успешную работу я был премирован администрацией командировкой в Москву, в Теплотехнический Институт им. Дзержинского и в вентиляторную лабораторию ЦАГИ.
Примерно к этому же времени относится и моя изобретательская деятельность в области газовых турбин, проблеме, меня всегда очень интересовавшей. По формальным причинам (ссылки на иностранные патенты) авторского свидетельства я не получил.
<…> В сентябре 1934 г. в моей семье родилась дочь [Маргарита], а жена моя после этого не работала по состоянию здоровья, так что с тех пор на моем иждивении находились жена, дочь и теща. Насколько мой заработок в то время был очень низкий, то и мое материальное положение было малоудовлетворительное».
Павел Классон, похоже, не был отчаянным бойцом. Как сын буржуазного спеца, беспартийный, семь лет «проболтавшийся за границей» и записавшийся немцем при получении советского паспорта, он заведомо не мог одержать победу над некоторыми сослуживцами из пролетариев, испытавшими к нему недоброжелательные чувства.
Поэтому и служебная, и научная карьера Павла на Ленинградском металлическом заводе, к сожалению, закончилась.
«31 декабря 1936 г. я ушел с завода им. Сталина, а 7 января 1937 г. приступил к работе в НИИ №4 на должности исполняющего обязанности старшего научного сотрудника с окладом 600 руб., причем мой реальный месячный заработок вырос тоже, не превышая впрочем 1 000 руб. В этом институте мне была предоставлена возможность изучать итальянский язык. В результате этого летом 1937 г. я перевел с итальянского одну интересную техническую статью и направил ее в журнал «Судостроение», где она и была напечатана. Так что после этого я [регулярно] просматривал техническую литературу, как советскую, так и на четырех иностранных языках.
В НИИ №4 я проработал вплоть до дня ареста, то есть 14 месяцев, не имея при этом отпуска».
Павлу Классону чекисты «пришили дело о шпионаже» и вполне могли его расстрелять. Но при смене главы МВД Ежова на Берия некоторые дела в 1939-м пересматривались, и Павлу Робертовичу шпионаж переквалифицировали на «антисоветскую агитацию», типа: «мюнхенское пиво лучше ленинградского, что «потянуло» всего на 3 года. Поэтому и освобожден он был 4 марта 1941 г., ровно через три года после ареста, но почему-то из Бутырской тюрьмы в Москве. Хотя, отсидев два года во внутренней тюрьме НКВД в Ленинграде, он после приговора Особого совещания был выслан в ИТЛ (исправительно-трудовой лагерь).
Семейное предание гласит, что при получении внутреннего советского паспорта после учебы в Германии Павел записался немцем, а не русским. В 1941-м, согласно тому же семейному преданию, когда Павел уже вроде бы поселился с семьей в республике немцев Поволжья, вся они в начале войны были высланы в восточные регионы. Это предание, по крайней мере, логично ложится на обстоятельства того, как Павел оказался сначала на Волге, потом на Алтае, а затем и в трудовом лагере на Урале.
Процитируем здесь указ «О переселении немцев, проживающих в районах Поволжья», подписанный «добрым дедушкой», «всесоюзным старостой» М.И. Калининым: «По достоверным данным, полученным военными властями, среди немецкого населения, проживающего в районах Поволжья, имеются тысячи и десятки тысяч диверсантов и шпионов, которые по сигналу, данному из Германии, должны произвести взрывы в районах, заселенных немцами Поволжья. О наличии такого большого количества диверсантов и шпионов среди немцев Поволжья никто из немцев, проживающих в районах Поволжья, советским властям не сообщал, следовательно, немецкое население районов Поволжья скрывает в своей среде врагов советского народа и Советской власти. В случае, если произойдут диверсионные акты, затеянные по указке из Германии немецкими диверсантами и шпионами в республике немцев Поволжья и прилегающих районах и случится кровопролитие, Советское правительство по законам военного времени будет вынуждено принять карательные меры против всего немецкого населения Поволжья. Во избежание таких нежелательных явлений и для предупреждения серьезных кровопролитий Президиум Верховного Совета СССР признал необходимым переселить все немецкое население, проживающее в районах Поволжья, в другие районы».
Лишь в 1964 г. это неправедное решение советской власти было ею же, родной властью, отменено.
В считанные дни НКВД перебросил многие сотни тысяч советских немцев в Сибирь, Казахстан, Среднюю Азию. Практически все имущество, дома, домашняя утварь были конфискованы: брать с собой разрешалось только то, что могли унести в руках. На новом месте людей зачастую выгружали из эшелонов в голую степь.
Следом из «активных пособников» национал-социалистической Германии начали формировать «рабочие колонны». 10 января 1942 г. И.В. Джугашвили-Сталин подписал совершенно секретное постановление ГКО: «О порядке использования немцев-переселенцев призывного возраста от 17 до 50 лет»: «В целях рационального использования немцев-переселенцев мужчин в возрасте от 17 до 50 лет, Государственный Комитет Обороны постановляет: 1. Всех немцев мужчин в возрасте от 17 до 50 лет, годных к физическому труду, выселенных в Новосибирскую и Омскую области, Красноярский и Алтайский края и Казахскую ССР, мобилизовать в количестве до 120 тысяч в рабочие колонны на все время войны, передав из этого числа: а) НКВД СССР — на лесозаготовки 45.000 чел., на строительство Бакальского и Богословского заводов 35.000 чел. б) НКПС СССР — на строительство железных дорог Сталинск — Абакан, Сталинск — Барнаул, Акмолинск — Карталы, Акмолинск — Павлодар, Сосьва — Алапаевск, Орск — Кандагач, Магандагорск — Сара 40.000 чел. <…> 2. Обязать всех мобилизованных немцев явиться на сборные пункты Наркомата Обороны в исправной зимней одежде с запасом белья, постельными принадлежностями, кружкой, ложкой и десятидневным запасом продовольствия. <…> 6. Установить нормы продовольственного и промтоварного снабжения для мобилизованных немцев по нормам, установленным ГУЛАГу НКВД СССР».
Перед отправкой очередной «рабочей колонны» из трудового лагеря по очередному месту назначения (о чем строжайше запрещалось упоминать — прикрытием был «призыв в Красную Армию»), Павел Классон успел чиркнуть записку жене (как потом выяснилось, последнюю).
В послевоенное время Любовь Петровна упорно добивалась реабилитации мужа и выяснения обстоятельств его гибели. В первом направлении власти пошли ей навстречу — Павел Классон считается реабилитированным. А дата и место гибели Павла Классона неизвестны до сих пор.
Вдова начала поиски в 1949-м, они продолжались до 1972-го — по линии Минобороны СССР и Союза обществ Красного креста и Красного полумесяца СССР, но какой-либо определенности так и не принесли. Была получена лишь плохо пропечатанная справка, что призывался рядовой П.Р. Классон Кировским райвоенкоматом Восточно-Казахстанской области, как будто бы в январе 1943-го (или 1942-го?), а пропал без вести в июле 1944-го. Но эти цифры следует отнести к очередной «липе» в документообороте Советской армии и НКВД СССР — не мог человек не написать ни строчки любимой жене с ноября 1942-го по июль 1944-го!
Что-то трагическое произошло в том же ноябре 1942-го: случилась какая-то уголовная разборка по пути к месту назначения или же Павел вместе с другими «призывниками» заболел по вине «отцов-начальников» какой-то тяжелой болезнью и умер в дороге. В общем, похоже, эту трагедию было решено прикрыть стандартной формулировкой (и лживой притом — и по месту гибели, и по дате гибели): «находясь на фронте Отечественной войны, пропал без вести в июле 1944 года». Мол, война все спишет.
Семье удалось выбраться из Казахстана и приехать в Москву для хлопот в Министерстве электростанций (поскольку погибший Павел был сыном заслуженного энергетика) о более комфортном по климату месте проживания. Согласно сохранившейся справке Л.П. Классон затем работала архивариусом-библиотекарем на Симферопольской ГРЭС в пос. Инкерман, а при выходе на пенсию она с дочерью переехала в Севастополь.
В январе 1983-го вдове П.Р. Классона персональная пенсия «местного значения» — «за заслуги умершего мужа» — была повышена аж до 70 рублей.


* В то время в СССР была рабочая пятидневка, при шестом выходном дне.