Роберт Классон и Мотовиловы

 Роберт Классон и Мотовиловы
Биографические очерки

Публикуется впервые
Продолжение, начало в №№ 4–6, 8–19, 21–22 газеты «За наш Электрогорск! Город» и в №№ 1–8 газеты «Город Электрогорск. Факты и Мнения»
 
 
Глава 16. «Классонята»
 
Иван. Пришлось оставшемуся в живых старшему брату работать всю жизнь «за себя и за Павла». Антисоветских высказываний он не допускал, а от призыва имел «броню» как ценный специалист, но жил под постоянной угрозой быть арестованным «за вредительство».
Роберт Эдуардович приучал своего старшего сына к «низовой, практической работе», чтобы позднейшие теоретические знания «ложились на хорошо ухоженную почву». В 1919 году И.Р. Классон был Старшим техником при торфососах, в 1920-м — Старшим техником, Заведующим Опытным полем Гидроторфа, в 1921-м — Техником-Инструктором при Шатурских разработках.
Когда Иван учился в Берлине (приехал сюда в сентябре 1922-го, получив наконец-то, после нескольких отказов, разрешение ГПУ на выезд и заграничный паспорт), он тоже, как и Павел, много путешествовал во время студенческих каникул. Сохранился ряд фотографий, где он запечатлен в Германии. Здесь Иван отдыхал со своей первой женой (бывшей старше его на десять лет).
 
Иван Классон, 1922 г. (фото для удостоверения личности
в Высшем техническом училище, Берлин)
 
В его черновиках записано: «Осенью 1926 г. женился на Марье Ивановне Лисовской, стенографистке торгпредства СССР, брак зарегистрировали в полпредстве СССР в Берлине». В другом черновике отмечено: «Моя первая жена Марья Ивановна училась в Ксеньинском женском институте в Петербурге. До революции работала в банке. Позже она выучила звуковую систему стенографии и, работая с 1922 г. в Торгпредстве СССР в Берлине стенографисткой, могла записывать речи или диктовки не только по-русски, но также по-немецки и по-французски».
Поясним здесь, что Ксенинский (Ксеньинский) женский институт был основан супругой императора Александра III Марией Федоровной для полусирот благородного происхождения и назван в честь их дочери Ксении. Соответствующий приказ Александра III о правилах приема в институт пояснял, что полусироты — это «дочери недостаточного состояния генералов, штаб- и обер-офицеров и соответствующих им классных гражданских чинов, которые либо принадлежали к дворянству по рождению, либо приобрели права дворянства потомственного и личного службою».
В мае 1930-го Иван, закончив учебу в Высшей технической школе, вернулся вместе с М.И. Лисовской из Берлина в Москву. Какое-то время они проживали в пос. Каширской ГРЭС (Московская обл., Каширский район, Терново) в двух комнатах коммунальной квартиры, предоставленных электростанцией. Но их брак оказался бездетным, и в 1940-м они расстались.
Еще во время учебы Иван опубликовал солиднейшее исследование в Торговом бюллетене торгпредства СССР в Берлине об инженерном образовании в Германии, где в частности писал:
«В германских высших технических школах центр тяжести лежит в изучении научных основ техники. <…> В отличие от русских и американских высших технических школ в германских школах нет мастерских. Основам слесарной, кузнечной, литейной, модельной и механической работы студент должен научиться во время года практики на заводе. Это имеет то преимущество, что этими работами на заводе практикант занимается больше времени, чем он занимался бы ими в школьных мастерских.
<…> Таким образом, с одной стороны практиканты работают систематически под руководством особых мастеров и меньше мешают в производстве, чем при старой системе непосредственного поступления в цехи, а с другой стороны они знакомятся со всей работой и организацией завода. Это является большим преимуществом перед школьными мастерскими».
А далее разбираются учебные программы, курс за курсом. И опять обращается внимание на более глубокое усвоение теоретических дисциплин через лабораторные занятия.
Этот весьма важный момент обучения не был до конца реализован в СССР даже в 1970-е и даже таким сильным профессорско-преподавательским коллективом, как в МЭИ, где учился автор этих строк. Возможно потому, что вузы находились в подчинении своего министерства, а предприятия — «своих». Поэтому преддипломная практика на объектах электроэнергетики не превышала двух недель и представляла собой не более чем подробную экскурсию по цехам. Автор, например, проходил ее на Нарвской ГЭС, совмещая с работой в студенческом строительном отряде на Прибалтийской и Эстонской ГРЭС.
После завершения учебы в Германии Иван работал на Каширской ГРЭС, и здесь весьма ярко проявилось «чувство порядка и организационной дисциплины», привитое ему отцом. Из служебной записки И.Р. Классона заведующему Пылезаводом Каширской ГРЭС А.П. Смирнову (январь 1931-го): «После одного дежурства я чересчур мало знаком с механизмами, чтобы судить о них. Но я могу сообщить Вам о своих наблюдениях об организации. Сколько-нибудь четкая организация отсутствует:
1) в помещении сборки, где сидит моторист, не висит на стене инструкция для моториста, не висит даже списка телефонов, по которым моторист должен звонить в случае неполадок. И действительно моторист не знает, должен ли он в этом случае вызвать дежурного по пылезаводу в конторе пылезавода, или звонить на пылезавод, или вызывать мастера или Транспортно-техническую контору, или обращаться к дежурному ИТР или к дежурному партийцу.
2) считается, что на углеподаче дежурят представители Транстехконторы. Неизвестно, должны ли они работать в контакте с дежурным по пылезаводу, например, должны ли они спрашивать его разрешения на производство ремонта, который останавливает углеподачу на 1 час. Вчера они его, разрешения, не спрашивали. Слесаря Транстехконторы работали не по-аварийному — не подготовляли в момент начала ремонта всю работу: инструмент, материалы (даже болты!), а делали сначала одну работу, потом начинали искать сверлилку, потом трансформатор (220/120 в) к ней, потом болты и т.д. Если слесаря Транстехконторы дежурят по 8 часов, то они не должны во время смены все сразу уходить обедать.
Нужно ввести на углеподаче жесткое единоначалие и дать определенные инструкции дежурному персоналу».
По-видимому, такое нахальное послание беспартийного инженера начальнику-партийцу могло бы иметь весьма неприятные последствия, буде заведующий Пылезаводом обидчивым и мстительным: как смеешь, молокосос, мне указывать?!. Но таковых последствий, слава Богу, не случилось, и Иван продолжил работать без скандалов.
В 1932-м, по окончании монтажа нового щита управления Каширской ГРЭС, наш герой «по собственному желанию, с разрешения администрации» уволился (по-другому советские люди менять тогда работу не могли) и перешел в Московское отделение Средволгостроя, в отдел энерговооружения. Проектировал электрификацию совхозов и временной тепловой электростанции на строительстве Камской ГЭС. Получал он тогда на должности инженера-электрика 600 руб. в месяц.
Сохранилась служебная записка, в которой инженер И.Р. Классон предполагал, что «в 1934 году, после получения более выгодных условий кредита для советского импорта из США или других стран, часть потребности СССР в электрическом голом [(т.е. в неизолированном)] и изолированном проводе и кабеле будет покрываться продукцией, изготовленной из импортного сырья. Если это так, то:
Предлагаю импортировать в 1934 г. в качестве сырья для электрического голого и изолированного провода и кабеля только медь. Как видно из приводимой ниже справки о ценах на медь и алюминий на мировом рынке, при имеющемся в настоящее время (декабрь 1933, январь 1934) соотношении цен затрата валюты на импорт меди будет по крайней мере на 27% меньше, чем при импорте алюминия.
Для новых воздушных линий передачи напряжением 161 киловольт (Днепрэнерго) и 220 киловольт (Свирская ГРЭС — Ленинград) я предлагаю применять голый медный провод. Для этого следует теперь же начать подготовку производства этого провода на одном из советских кабельных заводов.
Если же окажется, что поставить производство голого медного провода в этом году невозможно, то я предлагаю произвести сравнительную калькуляцию двух вариантов:
а) импорт алюминия и изготовление из него стале-алюминиевого провода для линий передачи напряжением 161 кв и 220 кв,
б) импорт для этих линий готового голого медного провода (изготовляемого несколькими мировыми электротехническими фирмами).
<…> В течение многих лет соотношение цен меди и алюминия на мировом рынке было таково, что было выгодно применять для воздушных линий передачи энергии алюминиевый провод. <…> Начиная с 1929 г. в народном хозяйстве СССР проводятся мероприятия по экономии меди и в частности по применению алюминиевых проводов вместо медных <…>. После апреля 1929 г. цена меди быстро понижалась. Это продолжается до сих пор.
<…> При сравнении выгодности применения медных и алюминиевых проводов следует иметь в виду не только капитальные затраты, но и более долгий срок службы медного провода по сравнению с алюминиевым, а также совершенно разные условия амортизации того и другого. Старая электролитическая медь стоит столько же, сколько и новая <…>, а старый алюминий, напротив только треть цены нового <…>».
В общем, наш герой сделал технико-экономический и конъюнктурный анализ конкретного сектора — проводов для ЛЭП (с привлечением зарубежной литературы на немецком языке). Судьба этого предложения нам неизвестна. Но дело не в этом: рядовой инженер проделал работу за целый отдел Госплана. Собственно он лишь продолжил линию, начатую его отцом — радеть, прежде всего, о пользе для народного хозяйства России-СССР.
Чтобы была понятна специфика дальнейшей бурной деятельности нашего героя, приведем отрывок из служебной автобиографии: «В 1937 г. перешел с проектных работ на пуско-наладочные в электрической части гидростанций. Бюро пуско-наладочных работ (БПНР) вело также работы по организации эксплуатации и подготовке гидростанций к сдаче в промышленную эксплуатацию. В 1937-40 гг. работал в выездных бригадах БПНР на НиваГЭС II, Аджарис-Цкальской ГЭС (в Грузии), Комсомольской ГЭС Чирчикского каскада, 2-й очереди Кондопожской ГЭС — большей частью руководителем бригад. Был экспертом в правительственных комиссиях по обследованию канала Москва — Волга в 1939 г. и приемке Аджарис-Цкальской ГЭС в промышленную эксплуатацию в 1939/40 году.
С 1941 г. работал в бригаде БПНР на Тавакской ГЭС Чирчикского каскада, с началом войны был переведен в филиал Ленгидэпа в Перми, в 1942-м — в БПНР эвакуированного в Курган Гидроэнергопроекта. В августе 1942 г. откомандирован в Москву и снова был на пуско-наладочных работах: в 1943 г. на Юрюзанской временной тепловой станции, в 1943/44 г. при восстановлении Баксанской ГЭС и Докшукинской ТЭЦ [ обе — в Кабардино-Балкарии], в 1946 и 1947 гг. при восстановлении Свирской и Днепровской ГЭС. В 1943 г. назначен и.о. начальника БПНР, а в 1945 г. — его начальником. В 1945 г. в Гидэпе на базе БПНР было создано Управление автоматики, телемеханики и пуско-наладочных работ (УАПНР). Был и.о. главного инженера, а с 1946 г. главным инженером УАПНР, вскоре при реорганизации треста в институт Гидроэнергопроект ставшего его отделением — ОАТН».
Со своей второй женой — Анной Гавриловной Позигун (матерью автора этих строк) Иван познакомился в Батуми. Судя по фамилии, она была украинкой. Сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что уже двадцатиоднолетней Анне удалось получить в начале 1934 г. паспорт (по справке, выданной сельрадой в Криворожской округе в конце 1933-го). Как известно, крестьяне могли оформить этот документ с весьма большим трудом. Хотя в профсоюзных и трудовых книжках А.Г. Позигун указывалось, что она, имея среднее образование, работала по найму уже с 1930 г. В частности, с 1931-го занимала должности контролера на Ленинской шахте в Тквибульугле, а затем машинистки в Тквибульском Тресте, после чего с 1934-го по 1937-й служила в Чиатурском Маргантресте. В 1937-м Анна вернулась на Украину и поработала в Криворожстрое и Южтяжстрое и лишь после этого в 1938-м уехала на Кавказ и поступила все той же машинисткой на строительство Аджарис-Цкальской гидростанции (чья контора, по-видимому, и располагалась в Батуми). Ну, а после планового увольнения с этой стройки была трудоустроена в соседней организации АЦГЭСсетьстрой.
 
По-видимому, сотрудники управления АЦГЭСсетьстроя (Батуми),
прикомандированный Иван — 4-й слева в верхнем ряду, Анна — крайняя справа в 3-м ряду
 
В апреле 1940-го наш герой еще находился «между двумя женщинами», при этом «первая женщина» уже была предупреждена о скором расставании.
Вскоре он вынужден был уехать от Марии Ивановны с тещей (проживали они в Сиротском переулке), не дождавшись размена жилплощади, и снять на весь дачный сезон комнату в пос. Новые горки рядом со ст. Болшево Ярославской ж.д.
В октябре 1940-го И.Р. Классон, находясь в очередном отпуске, вынужден был отказаться, несмотря на свою служебную самоотверженность, явиться в Гидроэнергопроект и оформить командировку на один месяц, на очередную стройку: «к сожалению не могу выйти на работу до истечения предоставленного мне отпуска, так как должен использовать его для окончания оформления и для осуществления обмена моей жилой площади в Москве. Иначе я рискую потерять эту площадь». Времена кстати были весьма суровые. По Гидроэнергопроекту (как и по всем советским учреждениям) действовал приказ: в случае если командированный через два часа после прихода поезда не явится на службу, он будет отдан под суд. После размена жилплощади молодожены переселились из Болшева в Теплый переулок (ныне ул. Тимура Фрунзе).
Иван постоянно пытался поднять культурный уровень Анны. Из мартовского 1940-го года письма из Москвы в Батуми: “<…> Читала ли что-нибудь? Читаешь ли газету? «Развернула» ли работу кружка изящных искусств? Стыдись, если не развернула. Свободное время у тебя есть — ведь ты не тратишь время на трамваи, как москвичи”.
Из Кондопоги наш уже умудренный жизнью герой так поучал свою молодую жену: «Чтобы нервы были лучше, надо регулярно заниматься умственно, а ты этого по-видимому не делаешь. Пожалуйста, учись не меньше двух часов в день. И читай беллетристику не меньше часа».
В следующем письме заботливый муж, не вылезавший из длительных командировок, обозначил больше двух десятков спектаклей, опер и фильмов, которые его жена должна посмотреть.
Забегая вперед, отметим, что уже переставший ездить в длительные командировки Иван так и не смог приучить жену к регулярным посещениям не только театров и концертов, но даже кинотеатров!
В 1941-м молодожены какое-то время совместно проживали, что следует из сохранившейся фотографии одноэтажного дома на несколько квартир, на обороте которой обстоятельный Иван написал: «в этом доме мы жили, 1941». Из других документов следует, что зарегистрировали они свой брак в Москве лишь в марте 1944-го, через месяц после рождения первенца. Выходит, до этого они жили гражданским браком, и дотошный Иван ждал, когда же у «второй женщины» появится первый ребенок?
После эвакуации из Москвы в 1941-м Ивану и Анне пришлось элементарно выживать. «О рытье и вывозе (на корове!) картошки с наших соток я думаю договориться из половины или из трети с хозяйкой <…>. Нельзя будет оставлять нашу картошку, если все свою уже выкопают, то нашу украдут.
<…> Времени совсем нет! Еще простыню не зашил, только подтяжки зашил. Ложусь в одиннадцатом часу, встаю в шестом, не успеваю. <…> Бульон два дня давали. Но он теперь уже к утру протухает!! От обмазки [комнаты] навозом развелись мушки, которые все засиживают! Усиленно сушу комнату, но она сохнет медленно. Уголь еще не перевозил. Для керосина у хозяйки нет бидона! Разбилась у нее при наводнении бутыль!»
Из октябрьского письма из Москвы в Курган: “При твоем стремлении в Москву ты, вероятно, не представляешь себе, насколько финансово нам было бы трудно здесь вдвоем. Кроме того не представляешь себе, что зимой у нас будет очень скудное отопление, ограниченное расходование электроэнергии, газ уже теперь идет не каждый день или не весь день и т.д. Я буду в Рыбинске и других командировках, а тебе пришлось бы мерзнуть и сидеть без горячей пищи в «Теплом» переулке. В Кургане ты все-таки так или иначе топливный вопрос решишь. Так что мужайся и не ропщи на нашу разлуку, свое одиночество и т.д. Меня здесь [посылками] подкармливай! Барахло меняй и продавай!
В 1943-м Анна все-таки вернулась в Москву из эвакуации. А Иван ездил в кратковременные командировки — на Рыбинскую и Угличскую ГЭС. В январе 1944-го наш герой оказался на Баксанской ГЭС под Нальчиком и весьма беспокоился по поводу рождения своего первенца.
6 февраля у Ивана родился, наконец-то, сын Андрей. Семейное предание гласит, что счастливый отец, уже вернувшись в Москву и вынося из дома мусор в ведре, поскакал по ступенькам как молодой — через ступеньку на вторую и в результате сверзился с лестницы, сломав себе нос. Из-за этой травмы у него остались до конца жизни горбинка и перекошенный несколько на сторону нос.
В 1949-м И.Р. Классон, примерно через год после рождения второго ребенка, написал заявление на имя министра электростанций СССР Д.Г. Жимерина с просьбой предоставить ему из ресурсов министерства небольшую отдельную квартиру. Ведь его семья из четырех человек проживала в это время в комнате площадью всего 10 квадратных метров. И то ли в конце 1950-го, то ли в самом начале 1951-го он получил-таки две комнаты на разных этажах в одной «коммунальной» квартире дома Гидроэнергопроекта в Измайлове! А вскоре Гидроэнергопроект возвел рядом уже пятиэтажный кирпичный дом, и счастливому главе семейства досталась в нем отдельная двухкомнатная квартира!!
Здесь стоит продолжить такую актуальную для «строителей социализма» тему, как постоянная опасность в отношении инженеров-энергетиков быть обвиненными во «вредительстве». И.Р. Классона во «вредительстве», слава Богу, так и не обвинили.
Наиболее абсурдное обвинение власти обрушили на энергетиков в 1936 г., когда в Колонном зале Дома союзов проходил судебный процесс по делу т.н. «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра». Тогда из-за сильной грозы произошла авария в Мосэнерго, и во время процесса погас свет. Тогдашний секретарь МГК Н.С. Хрущев на одной из партконференций сообщил, что в результате были разоблачены «вредители-энергетики», которые признались в связях с германской разведкой! (А.Н. Поликарпов. Никита Хрущев: начало карьеры. — Неизвестная Россия. XX век, т. III, 1993).
На Кизеловской ГРЭС в 1937-38 гг. арестовали шесть человек: гл. инженера В.Б. Зайченкова, мастера моторно-кабельного хозяйства И.И. Тиша, начальника тепломонтажа К.К. Хватова, зав. хим. лабораторией Л.С. Посунько, зам. нач. производственно-технического отдела В.А. Кабанова, прораба электромонтажа П.В. Механошина. Все они за «вредительскую деятельность», направленную на срыв электроснабжения промышленности Урала, были приговорены к расстрелу… А арестованный в Главэнерго К.П. Ловин умер в лагере в 1938 г., в 1956-м был посмертно реабилитирован.
Ну и, наконец, печальное завершение «линии жизни» даровитого студента-практиканта Р.Э. Классона — В.Д. Кирпичникова. Как удалось после войны установить по документам и рассказам родственников Ф.А. Рязанову, его бывший патрон блестяще наладил капризничавшее импортное оборудование на теплоэлектроцентрали Березниковского химзавода. За это нарком тяжелой промышленности Г.К. (Серго) Орджоникидзе наградил его в 1933-м квартирой в Москве, орденом Ленина и роскошным «черным с красным лимузином Бьюик», который приехал в Березники на железнодорожной платформе. Однако после самоубийства Г.К. Орджоникидзе, в феврале 1937-го, уже в марте В.Д. Кирпичникова арестовали вместе с главным инженером Березниковской ТЭЦ В.А. Капеллером, и в сентябре их обоих расстреляли.
Такая же обстоятельность, как и в профессиональной работе, проявлялась и в общественной деятельности Ивана Робертовича. Например, при подготовке к публикации книги Марка Каменецкого «Роберт Эдуардович Классон», уже после кончины автора. Отец по сути стал соавтором этой книги и выполнил титаническую работу по ее редактированию, а зачастую и дописыванию/переписыванию, дополнил приложениями с выступлением Н.К. Крупской на вечере памяти Р.Э. Классона, его газетными публикациями в 1920-х, перепиской с В.И. Ульяновым-Лениным.
В 1951-м И.Р. Классон получил 8 соток от Гидроэнергопроекта недалеко от ст. Крюково и платформы Алабушево Октябрьской железной дороги. Здесь «под его чутким руководством» младший сын, автор этих строк, приобрел много полезных навыков: копал в суглинке-глине большие ямы под яблони и засыпал их компостом, покупал с отцом саженцы и высаживал их, потом обрезал взрослые деревья, собирал яблоки, выкорчевывал засохшие деревья, пилил и рубил их на дрова.
В 1960-м построили с отцом под домом погреб, по всем правилам — яму обложили гидроизоляцией, сделали монолитные железобетонные пол и стены, потолок из подобранных на стройках Зеленограда бетонных плит, положенных на стенки и на установленный посередине проема обрезок рельса, который подобрали на железнодорожной ветке Крюково — Зеленоград. В 1974-м, я уже один, выстроил из бревен и досок сарай, поскольку материнский глинобитный сильно обветшал. С тех пор могу работать мастерком, пилой, топором, рубанком, молотком, стамеской, кистью, напильником, отверткой, пассатижами, лопатой, граблями и т.д. В общем, делать все строительные и садоводческие работы. Так что ненавязчивое отцовское трудовое воспитание было весьма плодотворным. И не только в части навыков, но и воспитания характера — пока не сделаешь определенную работу, не можешь бросить ее. И делать любую работу всегда на совесть.
И.Р. Классон, став в 1959-м пенсионером, каждый год обязательно отрабатывал два месяца на прежней службе или в других местах, много занимался техническими переводами и привлекал меня к подсобной работе — считывать и править напечатанные на машинке тексты. Между прочим, из случайно уцелевших вторых машинописных экземпляров рефератов обнаружилось, что он занимался ими еще до выхода на пенсию.
За каждый проверенный лист отец платил мне, кажется, по копейке. И дело здесь не только в небольшом заработке, хотя мальчишке карманные деньги никогда не помешают, а в привитии усидчивости, внимательности. К сожалению, его попытки научить меня немецкому и французскому языкам (в школе я проходил английский) оказались малоплодотворными. Мы с ним изучали в основном грамматику, заучивали слова, читали тексты, т.е. делали ровно то же, что и в школе, а потом и в институте. Здесь же главное, как я позже осознал, получить разговорные навыки, а остальное само собой приложится.
Кстати запомнил иногда цитировавшийся отцом антипример — как не должен говорить образованный человек: «Инженерá лóжат договорá в портфеля».
В 1972-м И.Р. Классон получил письмо с неожиданными, новыми сведениями по своему отцу: «Это вам пишет один из ветеранов энергетики инженер-технолог Константин Прокофьевич Пруденский. В годы учебы в 1-м Ленинградском Народном Университете с 1920 по 1924 год у нас несколько раз читал лекции по электротехнике ваш папа Роберт Эдуардович, и мы с большим удовлетворением вспоминаем те азы наших наук, которые так четко конспектировались однокурсниками». Ивану Робертовичу стало весьма тепло на сердце от этой весточки.
В 1978-м И.Р. Классон сделал такую черновую запись, подводя итоги своей жизни: «Что было полезно и вредно от учения в Высшей технической школе в Берлине, а не в Советской России, в Москве? В личной жизни вредно, т.к. задержало создание семьи с детьми у меня и испортило с 1940 г. жизнь Марье Ивановне [Лисовской]! В Москве я, вероятно, женился бы раньше и с более правильным соотношением возрастов [у меня и у жены]. Если бы я учился в МВТУ в Москве, я, вероятно, получил бы высшее образование раньше, чем в 1930 г. Возможно, стал бы, параллельно с инженерной работой, преподавать в МВТУ/МЭИ, стал бы доцентом и может быть к.т.н. Но для здоровья в конечном счете это могло бы быть вредно (переработка в умственных занятиях, позже ушел бы на пенсию). Трудно оценить, но наверняка в Москве я бы никогда не пил так регулярно (почти ежедневно) пиво, как это происходило в Берлине (и в Германии вообще)».
В 1980-е тогдашний директор ГРЭС №3 Мосэнерго (бывшей «Электропередачи») Николай Иванович Устин затеял организовать на станции музей, посвященный Роберту Эдуардовичу. Вполне благородный почин. Сейчас не помню уже, в какой последовательности Иван Робертович передал ряд ценных экспонатов: портрет, написанный маслом, письменный стол, два книжных шкафа с соединяющей их полкой. Правда, от этой передачи у меня остался некий неприятный осадок. Дело в том, что уникальная мебель была сделана из дуба, а взамен отец получил от станции потасканный стол из древесно-слоистых панелей (ДСП). Но как воспитанный и деликатный человек Иван Робертович не сказал по этому поводу ни слова — ни директору, ни нам. Следом я довез дедовы охотничье ружье (подаренное им сыну, когда ему исполнилось пятнадцать лет) и трость. В ружье мне пришлось спилить бойки и просверлить стволы, чтобы сделать его безопасным музейным экспонатом.
В мае 1983-го я съездил с отцом (которому было уже восемьдесят четыре года) на «открытие» бюста деда на подмосковной ГРЭС №3 (строилась как «Электропередача»). До этого он стоял в машинном зале, а теперь руководство электростанции решило перенести его на открытый воздух. Несмотря на то, что все это происходило на территории предприятия, потребовалось специальное разрешение то ли горсовета, то ли горкома партии. Н.И. Устин смог заманить не только нас с отцом, но и племянника Р.Э. Классона — президента АН СССР А.П. Александрова, тоже не молодого (ему исполнилось восемьдесят лет). Анатолий Петрович приехал в Электрогорск прямо из кубинского посольства, где ему за какие-то заслуги вручили орден Хосе Марти, если не ошибаюсь. Приехал и скульптор Ласточкин, который ранее выполнил бюст.
 
И.Р. Классон (в центре) в 1983-м в Электрогорске, cправа от него директор ГРЭС-3 Николай Иванович Устин и кузен, академик Анатолий Петрович Александров (трижды Герой соцтруда!), слева — младший сын Михаил.
 
«Открытие бюста» прошло пафосно, с возложением цветов не только с нашей стороны, но и пионерами, которые потом застыли в почетном карауле. А затем избранный круг причастных к этому торжеству уехал в местный пионерский лагерь (поскольку дело происходило в мае, то пионеры еще учились, поэтому мы не могли помешать им, или они — нам), где и стали обмывать бюст. Но для начала академик А.П. Александров обмыл свой орден — в буквальном смысле: опустил его в рюмку с водкой и затем выпил ее. Здесь отец и познакомил меня с именитым двоюродным дядей (тогда — президентом Академии наук СССР), а, может быть, и сам впервые познакомился с ним.
Расскажу здесь же и про последующие визиты на станцию имени моего дедушки. Отец становился все немощнее, поэтому мне пришлось заменить его по случаю всяких торжеств, проходивших в Электрогорске. В 1984-м я побывал на 70-летии станции. Тогда, с подачи генсека Ю.В. Андропова, власти уже закрутили гайки по поводу выпивок на работе. Поэтому нам после торжеств пришлось с Н.И. Устиным и узким кругом его подчиненных запереться в кабинете политпросвещения, где водку стали разливать из чайника (маскировка, понимаешь!). Приглашали потом, уже при следующем директоре Евгении Александровиче Михееве, и на 80-летие, и на 90-летие станции. Возил я туда и своих родственников.
Если была экскурсия в машинный зал, то я каждый раз наблюдал одну и ту же картину: некоторые газовые турбины разобраны, а их роторы с лопатками отправлены в капитальный ремонт на Ленинградский металлический завод. К сожалению, в советское время наши энергомашиностроители не смогли или не успели довести до ума такие перспективные машины как ГТ-100 и ГТ-150. Лишь при А.Б. Чубайсе (конец 1990-х — начало 2000-х) РАО «ЕЭС России» потратило немало денег на сооружение испытательного стенда на Комсомольской ГРЭС в Ивановской области и на доводку ГТ-110 производства «Рыбинских моторов». А про станцию в Электрогорске стали острить, что здесь стоят турбины «три по сто и две по сто пятьдесят», намекая на соответствующие дозы спиртного.
Главное в «электрогорском сюжете» то, что отец приохотил своих сыновей поддерживать связи с электростанцией (в 2004-м на нее приезжал и Андрей Иванович Классон со своим сыном Сергеем).
Иван Робертович прожил девяносто один год, на своей шкуре испытав в полной мере перипетии большевистского переворота, гражданской войны, эвакуации, жизни по карточкам, идеологического прессинга большевиков. Всю свою жизнь он, тем не менее, сохранял бодрость и оптимизм.