«Классонята»

Софья. В 1904-м старшая сестра поступила в 3-й класс Московской женской гимназии А.С. Алферовой, каковую закончила в 1909-м с золотой медалью. Гимназический аттестат давал «право на получение от Министерства народного просвещения свидетельства на звание учительницы начальных училищ и заниматься обучением на дому».

Тем не менее, Софья тут же поступила в 8-й дополнительный класс той же гимназии для специального изучения русского и немецкого языков. При этом обязательными предметами были, кроме Закона Божьего, педагогика и дидактика, начальное преподавание русского языка и арифметики и сама арифметика. Преподавалась также математическая география. Предметом математической географии, как мы уже ранее поясняли, являлось позиционирование на поверхности Земли, она соприкасалась с геодезией и астрономией. В 1910-м наша героиня окончила этот дополнительный класс «с отличным успехом» и «приобрела звание домашней наставницы русского языка и немецкого языка».
Неизвестно, преподавала ли Софья в соответствии с полученными ею документами. Отец достаточно зарабатывал, чтобы дочери могли и не работать, по крайней мере до 1918-го.
В 1915-м она вышла замуж за инженера Валериана Ивановича Богомолова, который вместе с Р.Э. Классоном выбирал площадку и затем строил «Электропередачу» и пристанционный поселок. До этого В.И. Богомолов как революционер отбывал годичное наказание в тюрьме в Миргороде.
К сожалению, детей у них так и не появилось, и наша героиня рассталась с Валерианом.
В 1922-м Софья вышла замуж за Сергея Федоровича Гарденина, им было соответственно тридцать и тридцать девять лет. Род Гардениных заслуживает отдельной главы или даже книги.
Младший брат С.Ф. Гарденина Михаил Федорович так писал о Сергее: «Был очень способным молодым человеком, любимцем моей матери, прекрасно учился. Начал молодым работать как репетитор и высоко ценился в этом звании среди родителей неуспешных учеников. Блестяще кончил [уфимскую] гимназию и поступил в Военно-медицинскую академию в Петербурге. На первом же курсе, принимая участие в антиправительственной демонстрации у Казанского собора, был выслан, после ареста, в Уфу и исключен из академии.
В Уфе он поступил в большевистскую партию и исключительно занялся революцией. Думаю, что [как раз] в это время свел знакомство с Лениным и подпал под его влияние. В течение года он с целым рядом партийных деятелей занимался пропагандой и распространением большевистских идей среди населения Уфы и ее губернии, был арестован, посажен в тюрьму и осужден на изгнание в Великий Устюг [Вологодской губернии]. Оттуда быстро бежал в Бельгию и проживал в Брюсселе до революции 1905 года, когда по амнистии ему разрешили вернуться на родину. Он переехал в Уфу, где сначала работал в Губернской управе и собирался поступить в Технологический институт [в Петербурге]. Но наступившая война и революция не дали ему выполнить это желание.
После октябрьской революции он как один из старейших членов партии и лично хорошо знакомый Ленину играл довольно значительную роль в области международных сношений и одно время был советским торговым послом в Стокгольме, уже будучи женатым и имея первого ребенка, сына по имени Андрей. У него некоторое время проживала моя мама, но потом вернулась обратно в Россию. По моим сведениям пребывание моего брата в Стокгольме было очень тяжелым. Он был отравлен доносами и убран довольно быстро и отозван в Москву, а я потерял всякую связь с ним и его дальнейшей судьбой».
По информации сына Андрея С.Ф. Гарденин вернулся из Бельгии уже в советскую Россию в 1918-м, после заключения Брестского мира. По рекомендации Н.К. Крупской стал работать в отделе Наркомпроса по внешкольному образованию. И затем по ее же рекомендации и с согласия В.И. Ульянова-Ленина он был послан в Хельсинки, а затем и в Стокгольм.
 
Софья Классон в Стокгольме
(лучший снимок, сделанный А.И. Гофманом, с подписью «Rembrandt»)
 
С.Ф. Гарденин, после смерти В.И. Ульянова-Ленина и утраты влияния Н.К. Крупской не мог уже занимать важные посты в советской партийно-бюрократической системе. Потому что он не переоформил свое прежнее членство в РСДРП — в ВКП (б) и поэтому считался беспартийным («оберегая личную свободу, в партию официально не вступил»). Но, возможно, именно это обстоятельство спасло от сталинских репрессий. Хотя его вполне могли бы привлечь к какому-нибудь громкому процессу как «белофинского шпиона и/или работавшего на буржуазную Швецию в ущерб интересам СССР». К счастью, он умер естественной смертью в 1949-м.
Но до этого С.Ф. Гарденин испытал не только неуклонное понижение по служебной лестнице (с периодическими увольнениями), но и цепь глубоких личных трагедий. В 1930-м при появлении на свет третьего ребенка — Софьи от родильной горячки умерла Софья Робертовна. Опять же, как вспоминает сын Андрей, Екатерина Робертовна часто навещала осиротевшую семью Гардениных. И позже Сергей Федорович признался ему: у него возникала мысль сделать предложение своей свояченице (моложе его на восемнадцать лет), но он так и не озвучил его — постеснялся обременить ее сразу тремя сиротами. И Е.Р. Классон вроде бы испытывала симпатию к своему представительному, крепко сложенному родственнику, но решительный шаг тоже не сделала. В 1935-м она вышла замуж за «поэта-авангардиста и родоначальника советского джаза» В.Я. Парнаха (познакомившись с ним в каком-то доме отдыха или санатории), и этот вариант «линии жизни» отпал.
Сын Андрей всегда очень тепло отзывался об отце.
А вот дочери Гардениных — Наталья и Софья повели себя не как «хорошие советские люди». Наталья уехала на Дальний Восток еще до войны, посчитав, что отец не дает ей «достаточно свободы и денег».
Бывая в Ленинграде, Наталья Гарденина познакомилась с богемной молодежью и в Москве захотела тоже ходить по театрам и концертам. Но у семьи Гардениных никаких финансовых возможностей для этого не было. Они вчетвером жили на одну зарплату отца. А зачастую и зарплаты-то не было, поскольку отца по определенным чиновничье-идеологическим причинам периодически увольняли.
В 1938-м арестовали в Ленинграде брата Сергея Федоровича — Бориса, работавшего простым инженером-химиком. И через два-три месяца расстреляли его за мифическую шпионскую деятельность, а на самом деле за то, что раньше был меньшевиком. Вполне возможно, что Сергея Федоровича уволили из Госплана за то, что у него брат оказался «шпионом».
И вот в такой жуткой обстановке Наталья Гарденина решила «обрести свободу» и уйти из «постылого дома». Она завербовалась в геологоразведочную партию и уехала на Дальний Восток.
После войны семейная трагедия Сергея Федоровича получила продолжение. Дочь Соня связалась с компанией подростков, которые после войны были «полубезпризорными», и убежала из дома. Позже ее задержали как беспризорную и выселили из Москвы за 101-й километр на какие-то полупринудительные работы. Там Соня познакомилась с, будущим мужем с которым затем уехала под Саратов.
***
Татьяна. В январе 1921-го Роберт Эдуардович с дочерью Татьяной в качестве секретаря поехал в командировку в Германию — заказать машины для добычи торфа гидравлическом способом на «Электропередаче», которые отечественные заводы после гражданской войны и хозяйственной разрухи производить не могли.
Иван Робертович записал: «Таня за границей в 1921-м очень воспряла духом. Отец и Таня виделись в Берлине с семьей Э.Р. Ульмана, эмигрировавшей из Петрограда через Финский залив. Оказалось, что Антонина Ивановна Ульман за границей познакомилась с «христианской наукой», основанной в конце XIX века в США Мери Беккер Эдди и использующей целую систему самовнушения и лечения близких.
Таня в нашей семье была единственной по настоящему верующей, например, я помню, что она, будучи уже курсисткой, добровольно говела (т.е. во время Великого поста исповедовалась и причащалась). И вот она обратилась в «христианскую науку» и резко воспряла духом».
Как вспоминали Парнахи, опять же со слов Екатерины Робертовны, Роберт Эдуардович так отзывался об увлечении дочери: «Таня окретинела». Как можно понять, это была «игра слов»: Christian science (по-французски, science chrétien) — упоминавшаяся выше секта, а «кретин» (по-французски, crétin) означает, как известно, дурака.
В 1921-м Таня вышла замуж за Семена Даниловича Свечанского, больного туберкулезом, решив, что «работая» по «христианской науке», она его вылечит
«Линия жизни» Свенчанских закончилась весьма печально. Родители растили двоих сыновей, во время войны были в эвакуации. Татьяна Робертовна, вернувшись из нее «истощенной» от голода, умерла в 1943-м от воспаления легких. А один сын вскоре то ли зарезал, то ли зарубил топором ночью в постели другого, чтобы завладеть его продовольственными карточками.
***
Екатерина. Роберт Эдуардович был несколько разочарован, когда в 1901-м родилась девочка, а не мальчик. Но позже Катю он очень полюбил, считал ее достаточно умной. Екатерина Робертовна потом вспоминала, что как дочка обеспеченного инженера она позволяла себе ездить в гимназию на извозчике. Вспоминала она также, что отец никогда не позволял себе войти в ее комнату (по-видимому, как и к другим детям), не постучавшись предварительно. Когда Екатерина в более взрослом состоянии, по-видимому, уже в советское время, возвращалась со своей учебы в университете, то отец всегда встречал ее на Москворецком мосту.
Александр Парнах так описывал свою мать: «Она была страшно запуганным человеком, запуганным временем. И не всегда можно было понять, как она относится к определенным эпизодам.
<…> После окончания гимназии маменька, не понятным для меня образом, училась одновременно в университете и во ВХУТЕМАСе. В последнем заведении она постигала художественное дело. Потом она достаточно глухо объясняла, что так и не получила диплом — «потому что не пошла за этой бумажкой, по молодости». Но оказалось, что бумажка все-таки нужна. Тогда маменька сдала все необходимые выпускные экзамены на отлично. Но оказалось, что кроме экзаменов надо было выполнить дипломную работу. Она ее так и не сделала — время было трудное, требовалось не только написать какую-то композицию красками, но и угодить начальству*. Уже после смерти мамы дядя Ваня принес откуда-то акт обследования группы художников, которая называлась «Цех живописцев». Там было такое место: «Все участники этой группы имеют правильное рабоче-крестьянское происхождение, но секретарь группы Классон Е.Р. происходит из семьи [буржуазного] инженера, а два ее брата учатся за границей». Хотя о том, что маменька ведет какую-то «не такую» деятельность в этом акте не говорилось, тем не менее он мог испугать ее до смерти».
В Интернете удалось найти дополнительные подробности про Е.Р. Классон-художницу: “С 1919 г. училась в I ГСХМ у А.В. Шевченко и на историко-филологическом ф-те I МГУ; в 1920-23 — во Вхутемасе у А.Д. Древина и И.А. Удальцовой. Диплом не защищала. С 1926 — в оргбюро, с 1929 — секретарь «Цеха живописцев». Тяжко пережив ликвидацию «Цеха» — крушение ее главного дела, уничтожила все свои картины, в т.ч. «Мать с ребенком», «Оплакивание поэта», «Женский портрет» (репрод., см. Советское искусство, 1927, №2; Красная нива, 1927, №6; Печать и революция, 1927), высоко оцененные в прессе. В Союзе художников не состояла”.
 
Екатерина Классон, 1920 г. (фото в удостоверении студентки 1-го Московского Государственного Университета историко-филологического факультета, отделение теории и истории искусства)
 
Александр Парнах продолжает: «Потом она оставила это «чистое искусство» и стала художником-оформителем. <…> Примерно в то же время — в 1930-е — маменька познакомилась с моим отцом Валентином Парнахом, и в 1936-м появился на свет я. К нему маменька обращалась на «вы» и называла по имени отчеству — «Валентин Яковлевич», а он ей говорил «ты» и «Катя»**. Главное в профессиональной успешности маменьки было то, что она (не имея диплома) могла полноценно оформлять все то, что ей заказывали. <…> Иногда мы оказывались на мели: в издательстве застревала книга переводов, а художественную работу не принимали и за нее не платили. Поэтому мы жили то густо, то пусто. <…> Маменьке эта трудная жизнь, в конце концов, надоела, и она решила устроиться на постоянную работу.
Она потом рассказывала, что отцу ее решение не понравилось, поскольку он подозревал: за ним кроется что-то еще. Но, так или иначе, маменька стала ходить в Дом моделей, где воспользовались ее знанием иностранных языков. Она числилась то ли искусствоведом, то ли консультантом — иногда переводила, иногда делала рефераты из модных иностранных журналов. Но с постоянной работой все-таки получилось глупо — за нее почему-то мало платили. Со временем тем, кто пришел позже, повышали зарплату, но не Екатерине Робертовне».
Далее Александр Парнах приводит такие характерные эпизоды из отношений Екатерины Робертовны с советской властью: «В доме в Телеграфном переулке жили в основном инженеры-электротехники. В 1937-м около четверти из них арестовали [по-видимому, за антисоветскую агитацию, а затем навесили вредительство и шпионаж]. Маменька навещала жен арестованных, выражала им сочувствие, несмотря на свой страх перед советской властью.
У нас в семье появились фотокопии запрещенной тогда повести Александра Солженицына «В круге первом». Мы с женой Тамарой Ивановной сидели на кухне и читали ее. Потом отнесли эту вещь маменьке. Она подержала ее один день и сказала, чтобы я немедленно забрал, выходит, испугалась. Хотя к тому времени пик [большевистского] террора миновал. Чтобы сесть в тюрьму, надо было сделать какое-то [весомое] деяние. А страх остался».
Наконец, некий итог того, что можно было бы обозначить — «Екатерина Робертовна как человек»: «Больше всех своих сестер и братьев она любила Соню и считала ее самой красивой и умной. <…> Ее многие обстоятельства приучали держаться в тени: революция и советская власть, упомянутый акт обследования группы художников «Цех живописцев», яркий муж. Она знала живопись, французский, немецкий, разбиралась в литературе. Валентин Яковлевич часто с ней советовался по поводу переводов. Советскую живопись ценила невысоко, а проходя через соответствующие залы Третьяковки, снимала очки, чтобы не замечать картины[, написанные в духе социалистического реализма]. Считалось, что у нее не было слуха, но, говоря о музыке, проявляла глубокие знания и вкус.
Страдала от хамства и невежества.
<…> Екатерине Робертовне из Дома моделей регулярно приносили для перевода журналы мод. Мы их смотрели и обсуждали, а затем Екатерина Робертовна говорила: «Настоящие модницы не покупают модные журналы, они их просто смотрят».
<…> Екатерина Робертовна как-то сказала невестке, что ее сын, обучая свою дочь Наташу английскому, не должен обращаться с ней [так строго], как старый князь Болконский поступал со своей дочерью Машей, обучая ее математике. Однажды к Саше пришла дама, которая попросила его перевести ей статьи с английского. Пришла и положила свой портфель на кровать. После ее ухода Екатерина Робертовна сказала: «Ложе — это святое место. На него нельзя садиться и класть вещи». И еще цитата от нее: она как-то сообщила, что не перебирает гречку (чтобы отделить неочищенные зернышки): «Я Вам не Золушка!» Она не возражала, когда дамы из Дома моделей передавали ей модные, хотя и ношеные вещи. А когда ее знакомые ездили за границу и привозили ей в подарок модные кофточки, она передавала их невестке».
Автор этих строк со своей стороны может вспомнить о Екатерине Робертовне лишь один, к сожалению, сюжет: в середине 1970-х мы иногда ездили к ней в гости с маленькой дочкой Наташей, и она обучала нас играть «в пуговицы». Такой игры я в своем детстве не знал: необходимо было, надавив на борт пуговицы другой, заставить ее подпрыгнуть и загнать в любую подходящую коробку. Кстати, свою внучку Наташу она научила складывать несколько раз лист бумаги и вырезать из него снежинку (а также делать бумажные гирлянды из забавных человечков). Меня вырезать снежинки тоже в детстве научили, но не помню кто — отец или тетка. Дальнейшим развитием своей внучатой племянницы Наташи (обучением иностранным языкам или чем-то еще таким же интеллектуальным) тетя Катя заняться не успела. Она заболела мудреной болезнью (облитерирующим эндартериитом или проще — медленно развивающейся гангреной ног) и слегла, как потом оказалось, насовсем.
 
Е.Р. Классон, 1970-е
 
Перед смертью мать запретила сыну забирать ее прах после кремации. Она была против того, чтобы ее хоронили в могиле (или замуровывали прах в колумбарии) и сажали цветочки. Этот процесс она неодобрительно называла — «разводить хозяйство». Хотя прах ее мужа в 1951-м и был помещен в колумбарий Новодевичьего кладбища. А сын мог туда же поместить и прах матери (несмотря на ее запрет), ведь Екатерина Робертовна, как и все «Классонята», была крещеной.


* Типа — изобразить бодрый сюжет про счастливую жизнь советских людей.
** Возможно потому, что муж был старше жены на десять лет.